– Запишите, запишите это, говорю вам! – сказала Лу, дотронувшись до его плеча – Пока мы дойдём до вершины, у вас в голове сложится целая книга.
– Мне нечем записать, но я запомню, – ответил Ницше. – Голова совсем не болит, напротив, такую ясность и лёгкость я давно не ощущал, – а всё благодаря вам и этой чудесной прогулке, – он с большим чувством взглянул на Лу.
– Не преувеличивайте, – она отвела глаза. – Будем осматривать остальные часовни?..
– Не стоит: понятно, что там есть, – ответил он. – Смотрите, на склоне горы отличная площадка со столом и скамейками, – наверняка оттуда прекрасный вид на окрестности… Присядем, а вы расскажете мне ещё одну историю о Фридрихе Гогенштауфене.
– Ага, заинтересовались! – засмеялась Лу. – Сперва вы как-то кисло восприняли мои рассказы.
– Неправда, мне было интересно с самого начала; вы просто набиваете себе цену, – возразил Ницше.
– Извинительное авторское тщеславие, – ответила Лу. – Слушайте же…
***
После очередного отлучения Фридриха от церкви, – а всего их было три, не считая предания его анафеме и папских посланий с проклятиями, в которых его называли «Ужасом Вселенной» и «Изумлением мира», – он решил отправиться в Крестовый поход. Однако, придя с большой армией на Святую землю, он вместо того, чтобы штурмовать города, сжигать деревни и убивать неверных, вдруг вступил в переговоры с султаном Камилем, чем чрезвычайно удивил и расстроил римского папу, ещё раз вспомнившего данные Фридриху прозвища.
Переговоры проходили в богато украшенном шатре, поставленным посреди войск императора и султана; оба войска были в праздничных доспехах, сиявших на солнце, сотни флагов развивались на ветру; флаги были и над шатром: императорский со львом и султанский – с полумесяцем.
Фридрих и Камиль явились в сопровождении знати; переговоры начались с длинных взаимных приветствий, затем состоялся обмен дарами. Среди даров султана были шелка, пряности и арабский скакун чистейших кровей; среди императорских – драгоценные меха, янтарь, высоко ценившийся на Востоке, и сокол, обученный для охоты. Последний подарок привёл султана в полный восторг: соколиная охота считалась лучшей забавой царственных особ на Востоке и Западе.
– Я вижу, мой царственный брат знает толк в благороднейшем из развлечений, – сказал Камиль, любуясь соколом.
– Мой царственный брат разбирается в нём не меньше меня, – возразил Фридрих. – Когда-нибудь я напишу книгу о соколиной охоте и подарю ему.
– Это будет поистине великая книга, судя по её автору, – ответил Камиль.
Они разговаривали через переводчиков, но когда официальная церемония окончилась, переводчики были отпущены, поскольку Фридрих отлично говорил по-арабски; свита также покинула шатёр, император и султан остались наедине.
– Язык нужен нам, чтобы скрывать свои мысли, – сказал Фридрих. – Однако, если мы всегда будем скрывать их, как нам понять друг друга? Сказанное при свидетелях становится политикой, но если свидетелей нет, это частное дело.
– Мой брат достиг вершин мудрости: иного я и не ждал, – ответил Камиль. – Правда – оружие смелых людей, храбрец не боится правды.
– Я счастлив беседовать с тобой: «Loquens ad hominem intelligentem est delectatio in se» –«Беседа с умным человеком сама по себе удовольствие», – сказал Фридрих.
– А ещё говорят: «Dulce laudari a laudato viro» – «Приятна похвала достойного человека», – отозвался Камиль.
– Мой брат знает язык Цицерона и Сенеки? – восхитился Фридрих.
– «Scientia est potential», – ответил Камиль.
– Я восхищён и обрадован, – сказал Фридрих. – Жаль, что мы не встретились раньше, но никогда не поздно начать благое дело, ибо, как говорят в народе, худой мир лучше доброй ссоры. Зачем нам воевать, из-за чего нам воевать? Святая земля одинакова важна и для христиан, и для мусульман, и для иудеев, – так пусть же каждый имеет право находиться здесь.
– Однако разве не христиане нарушили это правило? – не сдержался Камиль. – Во имя Христа они захотели завладеть всем.
– Было бы желание начать войну, а предлог всегда найдётся: за красивыми словами нередко скрываются гнусные намерения, – ответил Фридрих. – Но я не хотел воевать; не хочу и теперь: я бы не пришёл сюда, если бы не воля пастыря нашей церкви; у меня много дел дома, куда более важных, чем этот поход… Видишь, я до конца честен с тобой и надеюсь на твою откровенность.
– Я ценю твоё доверие и отплачу тебе такой же откровенностью, – Камиль приложил руку к сердцу. – У меня тоже много дел дома, и я тоже не стал бы сражаться за Святую землю, если бы не требования нашего духовенства.
– Духовенство везде одинаковое: волки в овечьей шкуре, – сказал Фридрих. – Они готовы обглодать вас до костей, хотя не рычат, подобно волкам, а поют елейным голосом; впрочем, бывает, что и рычат, – уж я-то знаю!
– Аллах милосерден, а слуги его призывают к жестокости, – как такое может быть? – подхватил Камиль. – Аллах пребывает повсюду, значит, и милосердие должно быть повсюду.
– Был такой философ, Эпикур, наша церковь его прокляла, – улыбнулся Фридрих. – Бог, говорил он, либо хочет избавить нас от зла, но не может, либо может, но не хочет, либо не хочет и не может, либо и хочет, и может. Если он хочет, но не может, то он слаб, что не соответствует характеру Бога; если он может, но не хочет, то он завистлив, что в равной степени противоречит Богу; если он не хочет и не может, то он и завистлив, и слаб, а значит, не является Богом; если же он и хочет, и может, что единственно подобает Богу, то откуда тогда зло? Или почему он не устраняет его?..
– Не удивительно, что этого философа прокляли: нашим имамам тоже не понравились бы его мысли, – в свою очередь улыбнулся Камиль.
– А я скажу так: Бог существует и следует почитать его – так утверждают многие, не зная при этом, что такое Бог, и определяя Бога в соответствии со своим невежеством, – продолжал Фридрих. – Утверждают, что он – творец неба и земли, но не говорят, кто же сотворил его самого, потому что этого никто не знает и не понимает. При этом упрекают язычников в смехотворном идолопоклонстве, в злоупотреблении культом, но ведь в том же можно упрекнуть и другие религии. Толкуют о кровавых злодеяниях и разврате языческих богов, но, по повелению божию, Моисей и Иисус Навин истребляли целые народы; Магомет в награду своим последователям обещал весь мир, а христиане повсюду пророчествуют об истреблении своих противников.
Каждый основатель религии выдавал себя за истолкователя божественной воли и приписывал её себе; теперь каждая религия уверяет, будто подлинные учители на её стороне и лучших не может быть, – это твердят по всякому поводу и продолжают доказывать и ныне. Последователи трёх религий выискивают всевозможные неосновательные доводы, чтобы доказать ошибочность принципов противников и истинность своих.
– Ты действительно смелый человек: у нас за подобные речи закидали бы камнями, – с уважением сказал Камиль.
– Я был трижды отлучён от церкви, а моих подданных призывали восстать против меня, – усмехнулся Фридрих. – Но моих мыслей никому не отнять: скажу тебе по секрету, я пишу трактат, который назову «Три великих обманщика: Моисей, Христос и Магомет».
– Ты смелый человек, – повторил Камиль, немного нахмурившись.
– Однако вернёмся к нашим делам, – сказал Фридрих. – Начну издалека. В моих владениях в Италии есть город Салерно, там находится врачебная школа, которая существует вот уже более трёхсот лет. Её основали четыре врача, коротавшие здесь время под навесом во время грозы и рассказавшие друг другу о своих познаниях в медицине: это были итальянец, грек, араб и иудей. Соединение их знаний способствовало процветанию школы в Салерно, она пользуется заслуженной славой и сейчас: я постановил, что получить лицензию врача в моих владениях можно только в этой школе. А вблизи Салерно стоит город Неаполь: там я недавно основал университет, который не подчиняется церкви, – он готовит людей, нужных для государства. Учиться в нём могут все желающие, независимо от религии, – они уже учатся и между ними нет никаких распрей.
Вот к чему я веду: что мешает нам установить подобные порядки в Святой земле? Как я сказал, и это очевидно, она одинаково важна для иудеев, христиан и мусульман – так пусть же над ней будет их совместная опека. Ведь мы не можем знать, какая религия истинная, если истинная вообще существует… Иерусалим же объявим открытым городом, но под моим протекторатом: должен же я что-то предъявить римскому папе в знак доказательства моей преданности церкви?
– Но что я предъявлю своим имамам? – возразил Камиль.
[justify]– В твоих владениях вспыхнул мятеж в Сирии и Месопотамии; как я слышал,
