– Я и сам подумывал об этом, – признался Камиль. – Однако наши главные святыни, Купол Скалы и мечеть аль-Акса в Иерусалиме должны остаться неприкосновенными.
– Мне придётся умерить пыл моих рыцарей, которые хотят водрузить крест над всеми иерусалимскими святынями, – усмехнулся Фридрих, – но я обещаю тебе, и мы запишем это в договоре, что требуемое тобою будет исполнено.
– Так позовём же людей и скорее составим договор! – вскричал Камиль. – Я счастлив иметь такого друга, как ты!
– А я счастлив вдвойне, – сказал Фридрих…
Вскоре после подписания договора он отправился в Иерусалим и лично короновал себя в Храме Гроба Господня. Через некоторое время Фридрих покинул Святую землю, чтобы более никогда не возвращаться туда.
***
– Я изучал всё это в школе, но ваш рассказ намного живее, хотя он упрощённо показывает историю, – сказал Ницше.
– Хотите изучать историю, штудируйте научные труды! – насмешливо ответила Лу. – Я рассказываю так, как велит моя фантазия; глупо требовать от художественного произведения соответствия исторической правде. Вспомните Александра Дюма: кардинал Ришелье, Людовик Тринадцатый и его мушкетёры так и остались бы пыльными персонажами истории, если бы не его романы, пусть и на восемьдесят процентов вымышленные.
– Милая Лу, я вовсе не хотел вас обидеть, – Ницше хотел взять её за руки, но поостерегся. – Я полностью согласен с вами – искусство не должно быть рациональным, и, тем более, прикладным к какой-либо науке, будь то и сама история. Беда всей нашей культуры в том, что для неё высшим авторитетом остаётся Сократ, который призывал полагаться на разум, и держать под контролем свои эмоции. Однако люди не машины: мы чувствуем столько же, сколько и думаем, и искусство, которое взывает только к нашей рациональности, не затрагивает нашу душу.
Между прочим, греки считали, что искусство идёт либо от Аполлона, бога правды, и тогда оно рациональное и конструктивное; либо – от Диониса, бога вина и веселия, и тогда искусство эмоциональное, инстинктивное и духовное. В идеале искусство должно быть в равной степени аполлоническим и дионисийским, но это бывает редко, поэтому мы многое сделаем для искусства, как только будем рассматривать мир не только посредством логики, но и с непосредственной силой интуиции. Пусть это будет художественно-иллюзорная метареальность, но она поможет нам глубже познать мир и наше «я» в этом мире. А вы, дорогая Лу, как раз и создаёте такую художественно-иллюзорную метареальность!
– Я совсем загоржусь, а гордыня – великий грех, – засмеялась Лу. – Ну, вставайте же, до вершины осталось совсем немного; мы должны успеть до заката…
Тропа, по которой они поднимались, становилась всё менее хоженой, заросшей травой и кустарниками. За густыми кустами жасмина Лу и Ницше заметили молодую пару, застывшую в объятиях.
– Как высоко они забрались… Ступайте тише, не будем им мешать, – прошептала Лу. –Влюблённым принадлежит весь мир, потому что весь мир для них – они сами, – продолжала она, пройдя вперёд. – А вы были когда-нибудь влюблены, Ницше?
– Странный вопрос, – пожал он плечами. – Вы же знаете, что я люблю вас.
– Нет, не сейчас, а раньше? – поправилась она.
– В юности? – переспросил он. – Конечно, я влюблялся. Я был тогда отчаянным щёголем, любил одеваться модно, но у меня не получалось флиртовать с женщинами так легко, как у моих товарищей, и я совершенно не обладал искусством обольщения.
– Это заметно, – улыбнулась Лу. – Вы и сейчас им не обладаете.
– В ваших устах это звучит как комплимент, – он улыбнулся в ответ. – Когда я стал старше и получил кое-какую известность, некоторые женщины признавались мне в любви, но все они были неинтересными или противными.
– Но вы же здоровый мужчина, – во всяком случае, были им, – как же вы обходились… – она не закончила, несколько смутившись.
– Как все здоровые мужчины, не имеющие постоянных подруг: я посещал бордели, – просто ответил он. – Проституция – необходимая часть общественной жизни; можно жалеть или осуждать женщин, занимающихся проституцией, но искоренить её нельзя… Однако сильное чувство в результате настигло и меня: я полюбил жену Вагнера. Она была намного старше меня и сохраняла верность своему супругу, так что наши отношения остались платоническими. Следующей моей любовью стала невеста одного дирижера; она настолько завладела моим сердцем, что я сделал ей предложение.
– Значит, я была не первой, кому вы предложили выйти замуж? – сказала Лу с некоторым разочарованием.
– Увы, она отвергла меня, как и вы! – признался Ницше.
– Я не отвергала вас: просто я не хочу выходить замуж, – ответила Лу.
– Что же, возможно, вы правы. Любовь между мужчиной и женщиной невозможна без взаимного непонимания и зачастую построена на недоразумениях, – сказал он. – У мужчин и женщин по-разному проявляется любовь: для женщины – это полное самоотречение, которого не должно быть у мужчины. То, что внушает к женщине уважение, а довольно часто и страх, – это её натура, истая хищническая, коварная грация, её когти тигрицы под перчаткой, её наивность в эгоизме, её не поддающаяся воспитанию внутренняя дикость, непостижимое, необъятное, неуловимое в её вожделениях и добродетелях.
– Хорошего же вы мнения о женщинах! – рассмеялась Лу.
– Вот именно, что хорошего! – воскликнул Ницше. – Женщина – это удивительное неповторимое создание природы; как все природные создания она может быть прекрасной или ужасной, но в этом и состоит её привлекательность. Вообще, на первое место я ставлю дружбу между мужчиной и женщиной. Женщина способна к дружбе с мужчиной, но чтобы эта дружба была прочной, она должна сопровождаться маленьким физическим отвращением.
– Вы заблуждаетесь: я не испытываю к вам отвращения, но мы дружны, – возразила Лу.
– Мне кажется, вы путаете дружбу и любовь: оцените свои чувства без пристрастия – разве это дружба? – произнёс он, глядя ей в глаза.
– Я согласна с вами, что любовь – это вечная борьба, вечная враждебность полов: в любви встречаются две противоположности, два мира, между которыми нет мостов и не может быть никогда. Как только рассеивается любовный пыл, возникают обиды и досада, которые, как правило, пытаются скрыть, – вместо ответа со всё большим оживлением стала говорить Лу. – Один из главных вопросов в любви: почему любимый предмет так часто настолько мало нам подходит, и почему, тем не менее, для нас всё сосредотачивается в нём одном? Это происходит от того, что в основе любовной страсти лежит физическое влечение, которое обещает совершенно иное, нежели то, чем оказывается душа этого человека при более близком знакомстве. Если речь идет о страсти легкого рода, то этот парадокс не сильно её разрушает, ведь она и любит только физического человека, и потому не находится в трагическом конфликте между любовью и презрением.
Преходящий характер любовной страсти мог бы приводить к менее опасным кризисам, если бы к этому не добавлялась приспособляемость: система бесконечных взаимных уступок, которые хорошо выносят только те люди, которые вынуждены держаться друг друга лишь по практическим соображениям. На деле быть половинами всегда плохо для обеих сторон; хотя они говорят теперь «мы» вместо «я», но «мы» уже не имеет никакой ценности, когда захвачено «я». Теперь они, может быть, были бы друг для друга по-братски родными, если бы они не любили друг друга — с воспоминаниями и страстными желаниями — были бы, если бы только не стали смертельной банальностью друг для друга.
– Снова скажу вам «браво»! – Ницше хлопнул в ладоши. – Вы советовали мне написать книгу? Я могу посоветовать вам то же самое…
– То, что мы любим, схоже со светом тех звезд, которые от нас так далеки, что их свет мы видим только после того, как они сами уже погасли, – задумчиво проговорила Лу. – Мы любим нечто, что есть и чего, одновременно, нет, но даже потом мы любим не зря. Ибо даже потом этот ещё видимый, уловимый луч угасающего света может зажечь огонь всей нашей сущности, который не смог бы так вспыхнуть ни от одной другой, самой богатой действительности.
– Какая чисто женская непоследовательность: начали с осуждения любви, а закончили её восхвалением, – улыбнулся Ницше.
– Хотите, я ещё расскажу вам о Фридрихе? Присядем на этот большой камень, – сказала Лу. –Угасающие солнечные лучи скоро станут не видны, но мы найдём дорогу назад.
– С вами я готов остаться и в кромешной тьме, – Ницше подстелил Лу свой плащ.
***
[justify]Праздник Святого Иоанна начался, как положено, с долгой торжественной церковной службы в кафедральном соборе, на которой присутствовал весь двор во главе с императором. Подобные службы проводились и во всех остальных церквах в присутствии большого количества народа, а по их окончании было особо подчёркнуто в проповедях, что языческие игрища, проводившиеся ранее в этот день, являются богохульством и скверной. Впрочем, мало кто воспринимал эти предостережения всерьёз, и сами священники знали, что сегодня снова, как и в прошлые годы с незапамятных времён, будут и богохульное веселье и безудержный разгул. Местный епископ обратился, правда, с просьбой к Фридриху отправить воинские отряды по деревням, чтобы предотвратить беснования, но он ответил, что в связи с мирным временем многие солдаты отправлены на побывку домой и собрать их будет
