Фридрих вовсе не собирался мешать народным празднествам: более того, облачившись в простую одежду, в сопровождении немногих приближенных он сам отправился в ближайшую деревню; там была старая колокольня, с которой можно было видеть, как веселится народ, не привлекая ничьего внимания.
Едва сгустились сумерки, из домов высыпали люди всех возрастов, преимущественно молодёжь, но и более зрелых и даже пожилых лет. Все они пили, пели, веселились и дурачились, и вскоре принялись творить всяческие бесчинства, которые не допускались в обычные дни: с хохотом и криками снимали калитки, разбирали заборы, разбрасывали дрова, закидывали на крыши домов бочки и колёса, затыкали дымоходы; перегораживали дорогу и требовали выкуп за проход по ней.
Когда наступила короткая ночь, были зажжены костры около реки; около них танцевали, а потом прыгали через огонь для очищения от грехов; многие шли купаться, не стыдясь своей наготы. Общее возбуждение всё нарастало, и не успел забрезжить рассвет, как десятки пар занялись любовью, не стараясь скрыть её от окружающих.
– Ну, это уже чересчур! – возмущённо сказал Вальтер фон дер Фогельвейде, придворный поэт и любимец Фридриха. – Это, прямо-таки, бесовские тёмные страсти: я полагал, что подобные безобразия канули в Лету с падением Рима; отчего ты не запретишь их, государь?
– Мой дорогой Вальтер, я ещё не сошёл с ума, – посмеиваясь, ответил Фридрих. – Тёмные страсти живут в каждом из нас: если не давать им выход, они съедят нас изнутри. Люди выплёскивают их наружу во время таких праздников: этот обычай существует издревле – и не только у немцев, но и у французов, англичан, итальянцев и, говорят, у индусов и славян. Сколько церковь ни пыталась бороться с ним, бесполезно, – народ мудрее неё, – прости, Господи! – он знает, как позаботиться о своём душевном здоровье, да и о физическом тоже.
– Но ведь это надругательство над настоящей чистой любовью, – сказал Вальтер. – Поругание всех законов куртуазности.
– Боюсь, народ не сведущ в этих законах, – продолжал посмеиваться Фридрих. – Тебя занимает тема любви? Это понятно в твоём возрасте; она продолжает занимать и меня, хотя я прожил уже полвека… У тебя наверняка готовы новые стихи? Я с удовольствием послушаю их, но не сейчас; на днях я выезжаю в Апулию – есть кое-какие дела, к тому же, хочется посмотреть, как строится мой тамошний замок. Ты, конечно, поедешь со мной?
– Куда и когда тебе угодно, государь, – поклонился Вальтер.
…«Замок на Горе», Кастель-дель-Монте, строился по плану, лично составленному Фридрихом. В основе плана была цифра восемь, знак бесконечности, означающий возрождение мира и начало новой жизни, как утверждают многие верования. Тот, кто чтит эту цифру, пользуется покровительством Сатурна – планеты суровой, но справедливой. Благодаря её влиянию, эти люди делают невозможное возможным; они привыкли принимать решения самостоятельно и надеяться только на себя.
Стены Кастель-дель-Монте, выстроенные из ослепительно блестевшего на солнце известняка, составляли правильный восьмиугольник. На их углах находились восемь восьмиугольных башен; внутренний двор тоже был восьмиугольным. Внутренние помещения представляют собой шестнадцать правильных трапеций, по восемь на каждом из двух этажей.
В помещения второго этажа солнечный свет проникал два раза в сутки строго по времени, так что этот этаж представлял собой как бы огромные солнечные часы; а в помещения первого этажа свет попадал два дня в году – на летний и зимний солнцеворот – так что первый этаж мог служить как календарь.
Фридрих позаботился и об удобстве проживания: залы имели большие камины, а в башнях находились гардеробные и туалеты; последние хорошо проветривались через шлицы в стенах и промывались водой из баков, расположенных на крыше. Кроме того, в замке были великолепные ванные комнаты, сделанные по образцу арабских комнат для омовения.
Странно, что у Кастель-дель-Монте отсутствовали ров, вал и подъёмный мост; не было также помещений для припасов, оружейных складов и конюшен. Что же это за замок, думал Вальтер, осматривая его вместе с Фридрихом, – не станет ли он лёгкой добычей для врагов? Ему не терпелось задать этот вопрос, но Фридрих был так увлечён осмотром, что Вальтер не решался спросить.
Наконец, через два или три часа довольный Фридрих отпустил архитекторов и строителей.
– Как тебе? – спросил он Вальтера. – По-моему неплохо получается; надо будет заказать соответствующую мебель, гобелены, светильники и прочую необходимую утварь, и мой замок готов.
– Но почему он не имеет достаточных укреплений? – не сдержался Вальтер. – Вряд ли одни только стены выдержат штурм, если, не дай Бог, кто-нибудь отважится на него.
– Мои дела – моя крепость, – не без гордости ответил Фридрих. – Врагов у меня не стало меньше, – наоборот, становится всё больше, – но они и носа не посмеют сюда сунуть; надеюсь, моим наследникам тоже хватит ума и воли, чтобы сдерживать противников подальше от своих владений. Этот замок построен не для защиты от опасностей, а для приятного времяпровождения: здесь можно придаваться размышлениям, погрузиться в мир книг, проводить беззаботные часы в кругу избранных гостей, заниматься любовью и, конечно, охотиться: в округе водится много дичи – какое раздолье для соколиной охоты!
– Любовью? – переспросил Вальтер.
– Услышал то, что хотел услышать! – рассмеялся Фридрих. – Да, любовью, а для неё нужны удобства, если мы не хотим, чтобы она была похожа на животное совокупление.
– Но ведь об этом я и говорил! – воскликнул Вальтер. – Есть любовь низменная, а есть возвышенная – она-то и является истинной. Разве не доказывают это законы куртуазности? Подобно истинно верующему, влюблённый переживает почитание, преклонение, умиление, восторг, заступничество, милосердие, – но если у верующего они относятся к святым и Богородице, то у влюблённого, согласно законам куртуазности, эти чувства обращены к земной, но обожествлённой женщине. И тогда сладостная награда за любовь перестаёт быть блудодеянием, и даже супружеская неверность достойна похвалы, а не осуждения.
– Прекрасно, мой дорогой Вальтер! – Фридрих сделал вид, что хлопает. – Нынешняя молодёжь подчинила любовь законам логики и этики: Аристотель мог бы вами гордиться… Ну, ну, не хмурься, это, скорее, похвала, чем осуждение, – прочти-ка лучше что-нибудь из своих стихов, теперь самое подходяще время.
– Как прикажешь, государь, – скрывая досаду, ответил Вальтер и прочёл стихи:
Желаний и томлений дни
Прошли – и столько принесли утрат.
Мне пали на зиму они.
Я думал, летом все пойдёт на лад.
Я мнил, придет счастливый час,
И был обманут столько раз!
И все ж надежду я таил,
Но и надежды больше нет.
Был радости недолог цвет,
И мне она, не я ей изменил.
Я жил мечтой. Так почему
Меня счастливым называют вновь?
Счастливец только тот, кому
Любимая всегда дарит любовь.
Пусть жизни радуется он,
Увы, я этим обделён!
Но пусть он прячет торжество:
Мол, я любимою любим!
Я рад бы поменяться с ним,
Но мне любовь не дарит ничего.
Хвала и мужу и жене,
Когда они живут в любви.
Их душу с телом наравне
На каждый час, господь, благослови!
И в полном счастье пусть их жизнь пройдет.
Сомненья нет, блажен и тот,
Кто добродетель чтит в себе,
Как в той, кого избрал одну,
И кто на радость взял жену,
Подругу в жизни и судьбе.
– «Подругу в жизни и судьбе», – повторил Фридрих. – Что же, мне это знакомо: ты знаешь, я был женат три раза и не могу сказать худого слова ни об одной из своих жён. Первую из них звали Констанцией – также как мою мать, которую я совсем не помню, но хотел бы помнить и любить. Возможно, поэтому я испытывал к моей будущей жене тёплые чувства ещё до знакомства с ней, а узнав, полюбил по-настоящему. Она была старше меня на десять лет: мне было пятнадцать, а её – двадцать пять, когда мы вступили в брак, и она уже была вдовой, похоронив своего мужа, венгерского короля. Увидев меня в первый раз, она улыбнулась, но не обидно, а с какой-то весёлой нежностью – так смотрит мать на своё любимое шаловливое дитя.
[justify]До этого у меня не было настоящих любовных отношений с женщинами: при мне находился прекрасный учитель, Вильгельм Францизиус, он многому научил меня, но никогда не рассказывал о таинствах любви. Кому ещё было учить меня нежным чувствам: графу Джентиле, кастеляну Аккарио, или, упокой Господь его грешную душу, Маркварду фон Аннвейлеру? – Фридрих иронически взглянул на Вальтера, и тот не смог сдержать улыбку. – Была,
