– И он бы умер, как старик, в котором угасли все желания, – возразил Ницше. – Шопенгауэр говорил, что миром движут три чувства: голод, половой инстинкт и страх смерти. Если мы продолжим его мысль, то поймём, что все они связаны с войной: ведь война ведётся не только ради расширения территории, но и для удовлетворения животных инстинктов. В сущности, она ведётся для того, чтобы отнять у противника еду и женщин: так было в древности, так же осталось и сейчас – во всяком случае, таковы подсознательные мотивы войны.
– Может быть, – улыбнулась Лу. – Но страх смерти, о котором говорил Шопенгауэр, лишь усиливается на войне.
– Однако он же преодолевается войной, – возразил Ницше. – Бэкон писал, что любая сильная страсть преодолевает страх смерти, а на войне рождаются сильные страсти. Есть много свидетельств радостной решимости, с которой солдаты идут в бой, порой на верную смерть, Эта отчаянная радость возникает как раз от того, что смерть перестает быть вечным пугалом человека: он бросает ей вызов, подобно бессмертным богам.
– Положим, но вы не объяснили, как быть с разделением общества на бедных и богатых: почему не может быть равенства? – не сдавалась Лу.
– Упаси нас бог дожить до общества всеобщего равенства! – сказал Ницше, переведя дыхание. – Разделение общества на богатых и бедных есть сильнейший двигатель развития общества: если бы не было ненависти бедных к богатым, и презрения богатых к бедным, чем бы оно жило? Какое унылое зрелище оно бы собой представляло, – впрочем, долго так продолжаться не могло бы, потому что в душе человека всегда будут бушевать дикие страсти, опрокидывающие запреты, установленные моралистами, и всегда будут сильные личности, которые поднимутся над толпой...
– Остановимся! Вы опять задыхаетесь, – прервала его Лу. – Вот скамья, присядем… Пока вы отдыхаете, я ещё расскажу вам о Фридрихе.
***
Дым из печных труб столбами поднимался в ноябрьское холодное небо. В это утро жители Аахена встали пораньше, чтобы приготовиться к большому празднеству: сам император Фридрих должен был перезахоронить останки Карла Великого в знаменитом местном соборе. Те, кто видели новый саркофаг, говорили, что он великолепен – сплошь обит золотом и украшен искусной резьбой, – но более всего жителям города и многим гостям, приехавшим на празднество, хотелось увидеть молодого императора. О нём ходили удивительные слухи: уже одно то, что он стал императором, одолев своих сильных соперников, было похоже на чудо.
Задолго до начала церемонии улицы заполнились народом; в собор пускали лишь избранных, однако всем хотелось посмотреть на Фридриха, когда он проедет туда. Наконец, показалась его процессия, и ожидания сбылись: в роскошной одежде, с короной на голове император был величественен и прекрасен, он был именно таким, каким надлежит быть правителю великой империи.
Неподдельное ликование охватило народ, но шумные восторги вмиг стихли, когда император вошёл в собор, и зазвонили колокола. Люди пали на колени прямо в осеннюю грязь, благоговейно обнажив головы; церемония началась. Счастливцы, находившиеся в соборе, видели, как под пение торжественных гимнов останки Карла извлекли из старинного мраморного саркофага и переложили в золотой. Когда его закрывали, Фридрих подошёл к саркофагу и собственноручно вбил в него последний гвоздь. Колокола зазвонили с новой силой; люди плакали от умиления, читая благодарственные молитвы: Карл Великий обрёл подобающее ему захоронение и достойного наследника.
Через несколько дней после окончания празднеств был устроен приём во дворце императора: по распоряжению Фридриха сюда пускали каждого, независимо от положения. Длинная очередь выстроилась у дверей зала для приёмов; просители шли один за другим. Фридрих сидел на деревяном кресле, на котором, по преданию, принимал просителей Карл Великий, а рядом за маленьким столиком секретарь записывал отдаваемые императором распоряжения.
В большинстве своём просьбы пришедших сюда людей были недостойны императорского суда, но Фридрих всех выслушивал очень внимательно, а потом отдавал настолько дельные распоряжения, что каждый из просителей уходил с низким поклоном и словами благодарности.
Поток просителей был неиссякаемым, однако через какое-то время двери закрыли, а тем, кто остался за ними, сказали прийти завтра. Фридрих встал с кресла, блаженно потянулся и прошёлся по залу.
– Боже правый, как только хватает терпения всё это выслушивать! – позволил себе заметить секретарь. – Сколько чепухи они тут нагородили!
– Что поделаешь, правитель должен знать, чем дышит его народ, а как узнаешь, если не выслушаешь всё, что тебе говорят? – сказал Фридрих. – Но сейчас нас ждут встречи посерьёзнее...
Облачившись в горностаевую мантию, надев драгоценную корону на голову, Фридрих перешёл в большой зал и уселся на золочённый трон. Избранные лица из свиты встали возле императора.
Первыми сюда вошли представители римского папы, в одежде хотя и скромной по покрою, но богатой по материалам и отделке. Вперёд выступил личный посланец папы: благословив императора, он на плохой латыни сначала высказал пышные приветствия ему, а затем изложил упрёки папского престола, довольно многочисленные, но, главным образом, сводящиеся к трём вопросам: превознесению личной власти Фридриха над церковной, уменьшению доходов Церкви и отказу от участия в очередном Крестовом походе.
Фридрих почтительно выслушал его речь до конца, а потом отвечал на прекрасном латинском языке, «золотой латыни» Вергилия, Горация и Овидия:
– С благоговением и радостью принимаем мы посланцев пастыря Церкви. Для меня, молодого, не умудрённого опытом, большая честь выслушать его наставления; уже за одно это я исполнен величайшей благодарности ему, но я помню также его поддержку, участие и помощь, которые он оказывал мне на протяжении долгого времени, когда по завещанию моей рано умершей матери стал моим покровителем. Те земли, которые он получил согласно её последней воле, и те доходы, которые получал все эти годы, – лишь ничтожное воздаяние за его несравненную милость.
Мы и впредь будем заботиться о преумножении доходов нашей святой Церкви, и упаси нас Господь в чём-либо превозноситься над ней! Тем не менее, мы с покаянием и смирением принимаем указания святейшего престола: если, по неразумию своему, мы отступили где-то от его правил, обещаем немедленно это исправить.
Что касается нашего участия в Крестовом походе, мы всей душой стремимся к нему, однако не имеем сейчас достаточно сил для осуществления своего христианского долга. Святая земля, с таким трудом отвоеванная нашими предками, ныне возвращается к агарянам, мы теряем один город за другим; причиной тому недостаток средств – денежных и, как следствие, военных. Для того чтобы вернуть утраченное, нам нужно мощное войско, объединённое единой волей, но мы не способны пока создать его. Мы уверены, что святейший папа с высоты своего престола видит гораздо дальше нас; мы ждём от него советов, как нам поступить в данном случае.
– Отрадно видеть столь похвальное послушание его святейшеству, – сказал папский посланец. – Значит, я могу передать ему, что все его указания будут исполнены?
– Именно так и передайте его святейшеству, – ответил Фридрих.
Следующими на приём к императору пришли представители старой знати, многие из которых служили ещё отцу Фридриха. По древнему обычаю, они сделали несколько поклонов перед троном, чтобы после этого приложиться к руке императора. Фридрих без тени усмешки воспринял эту старомодную церемонию и лишь по её окончании позволил себе милостиво улыбнуться.
– Пусть Господь будет благосклонен к тебе, государь! Да продлит он твои года до Адамовых, да дарует тебе царствие славное, подобное Соломонову, – сказал на сицилийском наречии старейший среди пришедших. – Мы, твои верные вассалы, готовы служить тебе так же преданно, как служили и раньше, а до этого – твоему отцу. Если тебе нужны наши жизни, – возьми их; если тебе нужно наши состояния, – мы с радостью отдадим их. Но позволь заметить, государь, что царствие держится не на убогих и слабых, а на крепких и сильных, – зачем же ты хочешь подорвать его основы?
Слышали мы, что ты собираешься отнять у нас дарованное когда-то твоим отцом, как и тобою в твои юные годы; если такова твоя воля, забирай это, однако, кто станет тогда твоей опорой? На кого ты сможешь опереться в борьбе с врагами, коих становится всё больше с тех пор, как ты стал императором? Разве не стояли мы надежной стеной, защищая тебя от них?.. Прости мою стариковскую дерзость, но разве без нас досталась бы тебе императорская корона, которой ты, безусловно, достоин?.. Впрочем, поступай, как знаешь: мы – твои вассалы; мы подчинимся любым твоим решениям, – старик потупился, но в глазах его сверкнула молния.
– Могу ли я выразить словами ту благодарность, которую испытываю к вам? – отвечал Фридрих на звучном новоитальянском языке, которым изъяснялись лишь самые лучшие поэты. – Вы опекали меня в малолетстве, когда я остался круглым сиротой; вы продолжали опекать меня и в юности, пока я не стал настоящим королём. Вы решительно пресекали малейшие попытки умалить моё достоинство, а если подобные и были, как в случае с Марквардом фон Аннвайлером, то всякий раз я возвращался под ваше отеческое покровительство.
[justify]Разве пожалованные вам земли, звания, должности и прочее, чем награждал вас мой отец, и что получили вы в мои юные годы, могут быть хоть малой наградой за всё, что вы для меня сделали? Разве не дал бы я вам во стократ больше, если бы у меня была такая возможность? Разве не известно мне, в ком я могу найти истинную поддержку?.. Откуда же ваши сомнения: видимо, наши общие враги хотят поссорить нас, но вы можете быть уверены в моём неизменном уважении к вам, равно как и в заботе о ваших
