– Я не боюсь, – улыбнулся он.
– Тебя зовут Вильгельм? – Марквард взялся за недопитый кубок и отпил глоток вина. – Что же ты так плохо воспитываешь короля? Ходят слухи, что он шатается по улицам, водится с кем придётся и спит где попало.
– Это сплетни. Фридрих действительно часто бывает среди людей, но лишь для того, чтобы видеть, как они живут, и знать их нужды, – ответил Вильгельм. – Тем более это важно, что среди его подданных много инородцев: помимо итальянцев и немцев, немало греков, сарацин и евреев. Он учится понимать их обычаи и языки: уже сейчас, кроме своего родного немецкого, итальянского и латыни, неплохо понимает греческий, арабский и кое-что из еврейского.
– Что наверняка пригодится, если он станет править всей империей от Германии до Сицилии, – заметил Марквард. – Ты думаешь, что когда-нибудь он станет императором? Кае его дед и отец? – Марквард испытующе посмотрел на Вильгельма.
– У него есть для этого все задатки. Ему присуще королевское достоинство, он способен повелевать. Его лик исполнен изящной красоты с ясным лбом и с еще более лучезарной веселостью в глазах: смотреть на него доставляет удовольствие, – отвечал Вильгельм. – Он быстро развивается физически, тренируя своё подвижное тело различным образом; никогда не бывая в покое, он весь день проводит в постоянной деятельности, и при этом его сила увеличивается от упражнений. Он научился славно стрелять из лука и прилежно в этом упражняется. Он ценит благородных и быстрых лошадей. Он научился мастерски управлять поводьями или пришпоривать коней, чтобы они быстрее скакали.
Его умственное развитие не отстаёт, но, пожалуй, даже опережает физическое. Еще не успев стать мужчиной, он щедро наделён знаниями, опережающими его возраст, и обнаруживает дар мудрости, не свойственной его юным годам. Говоря о том, сколько ему лет, нельзя просто считать года и ожидать времени зрелости, ибо по знаниям он уже мужчина, а по величию – властелин. Он обладает качествами, способными украсить зрелого, сформировавшегося мужчину; он умеет различать верность и неверность, хорошее и плохое.
– Не слишком ли много похвал для мальчишки? – усмехнулся Марквард. – Как мы видели, его поведение оставляет желать лучшего.
– Если он и выказывает неподобающее и неуместное поведение, – что, однако, вряд ли относится к данному случаю, – это является не свойством его натуры, а лишь привычкой к грубому обхождению, – возразил Вильгельм. – Это наследие былого времени, когда все старались использовать Фридриха в своих интересах, оказывая внешнее почтение, но на деле полностью пренебрегая им. Но природный дар короля – стремиться к совершенству – постепенно сменит эти неприличия на достойное поведение… Однако он недоступен для увещеваний, а следует только устремлениям собственной свободной воли и считает, судя по всему, позорным своё положение, когда окружающие воспринимают его как ребёнка, а не как короля; скорее всего он сбросит любую опеку в самом недалёком будущем и получит свободу. Впрочем, я опасаюсь, что тогда он часто будет преступать меру дозволенного королю, и всеобщая молва об этом сможет уменьшить благоговение перед его величеством, – вздохнул Вильгельм.
– Сбросит опеку? Получит свободу? – повторил Марквард. – Но ведь ему всё равно нужны будут надёжные помощники… Скажи ему, что Марквард фон Аннвайлер, верно служивший его деду, отцу, матери и дяде, готов столь же верно служить юному королю!.. Иди же, он тебя ждёт! Продолжай воспитывать и обучать его, как раньше, – я доволен тобой.
– Благодарю тебя, рыцарь, – поклонился ему Вильгельм, пряча усмешку...
***
– О чём вы задумались? – спросила Лу, прервав рассказ.
Ницше вздрогнул:
– Вспомнил Рихарда Вагнера: он был уверен, что гениальность – само по себе счастье, и гению не следует желать иного. Но он же считал, что гениальность – это всегда борьба; гении, подобно жрецам и пророкам новой веры, ведут яростную борьбу с отжившими представлениями.
– И поэтому они опасны для государства! – подхватила Лу. – Разве тут нет противоречия: любому государству нужны умные люди, в идеале – гении, которые открывают новые пути. Без них оно обречено на отставание и загнивание; если государство поддерживает общую единообразную посредственность и задавливает неудобную для него индивидуальность, оно обречено на погибель, о чём мы с вами уже говорили. Однако поддерживая тех, кто бросает вызов существующим порядкам, государство также готовит себе могилу; выходит, в существующем виде оно в любом случае обречено – весь вопрос в том, исчезнет ли оно с меньшими или большими потерями, плавно или взрывообразно.
– Но что такое существующие порядки? Все они, включая так называемую «традиционную мораль», направлены лишь на поддержание слабых и бездарных членов общества, и на подавление сильных творческих личностей, – сказал Ницше. – Государством называется самое холодное из всех холодных чудовищ. Холодно лжёт оно, и эта ложь ползёт из его уст: «Я, государство, есмь народ». Государство лжёт на всех языках о добре и зле: и что есть у него, оно украло.
– Хорошо сказано, Ницше, – Лу дотронулась до его плеча. – Запишите это, чтобы не забыть, и вставьте потом в какую-нибудь из ваших книг… Но нам пора продолжить восхождение: близится вечер, а мы не прошли и половины пути.
– Я готов, – он вскочил со скамьи, – Чем дальше мы идём, тем лучше я себя чувствую.
– Прекрасно, – сказала Лу, – пошли же… Вы дружили с Вагнером? – спросила она, когда они снова вступили на ведущую вверх тропинку.
– Я был очень дружен с Вагнером, – я был очарован его музыкой, я и сейчас восхищаюсь ею, – но мы с ним сильно разругались, – сказал Ницше с виноватой улыбкой.
– Отчего? – спросила Лу.
– Он подавлял меня, требовал, чтобы я во всём с ним соглашался, – пожал плечами Ницше. – Это было полбеды, пока наши взгляды совпадали, но когда он стал восхвалять национализм, превознося лишь одну нацию, немецкую, ругая другие и особенно нападая на евреев; когда он начал призывать к сплочению нации вокруг верховной власти во имя имперских идей с отсечением всего, что им не соответствовало; когда у него всё чаще стали проскальзывать мысли о расширении территории, – мне трудно было с ним согласиться. Я восставал против него, что вызывало у Вагнера сильнейшее раздражение, и, в конце концов, мы расстались… Империя! Расширение территории! Захваты! – раздражённо воскликнул Ницше. – «Каждый да возделывает свой сад», как говорил Вольтер; на соседей нападают только дикари, не способные прожить самостоятельно. Приложите немного усилий, ума, – и ваш сад станет райским! Займитесь собой, наведите у себя порядок, наладьте хозяйство и живите в мире и благополучии. А все эти имперские устремления – от зависти и неумения обустроить свой дом.
– К России это тем более применимо, – сказала Лу. – У нас везде неустройство – в политике, хозяйстве, личных отношениях, – но вместо того, чтобы навести порядок дома, мы с жадностью и злобой посматриваем на соседей. Куда нам ещё расширяться, мы и так самое большое государство в мире, но нам всё мало, – а видели бы вы, что творится в стране! Даже вокруг столичных городов, Петербурга и Москвы, грязь, бездорожье, дикость, а поедете чуть в сторону, так там вообще мало что изменилось со времен татарского ига. О политике и говорить нечего: произвол, самое грубое насилие, взяточничество, воровство – характерные черты русской политической жизни. Уважение же личности, так же как самоуважение, потеряны начисто; Белинский – вы не слышали о нём? блестящий критик и публицист! – писал, что в нашем народе чувство человеческого достоинства за много веков было потеряно в грязи и навозе. Разумеется, он имел в виду «грязь и навоз» в самом широком смысле.
– Я вам охотно верю, но это всё же ваша Родина, – возразил Ницше. – Вы русская, а живёте за границей и в Россию возвращаться не собираетесь… Я бы понял, если бы вы были замужем, ибо для женщины, как для собаки, Отечество там, где её хозяин. Но вы свободны, а значит, подвержены печали, от которой свобода неотделима так же, как мудрость; вы наверняка тоскуете по своей Родине и своим родным.
– По родным – да, по России – нет! Если бы вы пожили в России, вы бы меня поняли, –ответила Лу. – Будь у меня вера в преобразование общества с помощью насилия, я пошла бы в террористы. Они герои и мученики, они жертвуют собой во имя высоких идеалов и мстят за униженный народ. В Петербурге я повесила в своей комнате портрет Веры Засулич…
– Я слышал о ней! – перебил Ницше, обрадованный, что может показать знание русской жизни. – Она стреляла в начальника полиции, известного своей жестокостью.
– Нет, в петербургского градоначальника, который до этого долго служил в жандармерии, отличившись в подавлении малейших выступлений за свободу, – поправила Лу. – А в Петербурге он приказал высечь студента, не снявшего перед ним шапку…
– Да, да, точно! – воскликнул Ницше. – Наши газеты много об этом писали, но ведь суд, кажется, её оправдал?
– Благодаря судье, который прислушался к голосу своей совести, а не закона, – кивнула Лу. – Этого судью потом травила власть и до сих пор травит – ещё бы, подобные судьи опасны для неё! Впрочем, это был единичный случай: остальные судьи выполняют волю власти, не рассуждая, как послушные псы.
– Что же, я понимаю, почему вы повесили портрет Засулич, – ведь помимо всего прочего, она женщина, – улыбнулся Ницше. – Женщины всё чаще заявляют теперь о своих правах и всё активнее вмешиваются в политическую жизнь. Придёт пора, когда они станут править миром.
[justify]– Вы напрасно смеётесь! Если бы женщины правили миром, в нём не было бы ни войн, ни бедности, – с вызовом
