– Нам-то куда? – буркнул кучер. – Говорил же – заплутаем!
– Чего встал? – выглянула из окна повозки камеристка.
– Скажите, куда ехать, поеду! – огрызнулся кучер. – Вправо или влево?
– Боже мой! Мы никогда не доедем! – раздражённо ответила камеристка. – Но отчего на улице никого нет?
– Понятно, отчего, – снисходительно отозвался кучер. – Вчера большой праздник был, Рождество: народ нагулялся вволю, и теперь отсыпается. Да и холодно сегодня, кому охота из дома выходить?
– Господи Иисусе, хоть бы один человек появился! – в сердцах вскричала камеристка. – Будем стучать во все двери, пока кто-нибудь не выйдет!
– Так нам и откроют, – ухмыльнулся кучер. – Дураков нет, чтобы открывать незнакомцам… Но гляньте: кажись, нам повезло, идёт кто-то.
– Любезный, эй, любезный! – крикнула камеристка. – Подойди сюда, здесь её величество королева!
Прохожий, молодой человек в длинном суконном плаще и щегольской поярковой шляпе, подбежал к повозке и, сняв шляпу, низко склонился перед гербом на двери.
– Ты местный? – спросила камеристка.
– Уроженец нашего города, достопочтенная синьора, – почтительно ответил он. – Меня зовут Джакомо, я помощник мэтра Бартоломео из гильдии юристов, а обучался в Болонье. Имею диплом, выданный Dominicum legis Doctorem, если вам интересно.
– Сам Господь послал тебя, – сказала камеристка. – Её величество на сносях, нам надо скорее добраться до дома городского головы – объясни, как туда проехать.
– Подробнее и понятнее, – прибавил кучер. – А то есть такие мастера объяснять, что только всё запутают.
– Диплом, выданный Dominicum legis Doctorem, кое-что да значит, – гордо ответил Джакомо. – Слушайте же: сейчас повернёте направо и через самое короткое время попадёте на площадь с церковью Пресвятой Девы Скоропомощницы. Сама церковь ничего из себя не представляет, – невзрачная постройка старых времён, – но её настоятель отец Пьетро знаменит своими проповедями против пороков женской части человечества. Каждую свои речь отец Пьетро оканчивает одними и теми же словами: «Barba crescit, caput nesci» – «Волосы длинны, ум короток», а порой, когда бывает в подпитии, употребляет и более крепкие выражения. Откуда в нём подобное женоненавистничество, это загадка: может быть, от того, что теперь священникам не дают поблажки в связях с женщинами – ну, вы понимаете! – хотя если рассуждать теологически…
Из глубины повозки донёсся сдавленный стон.
– Ей-богу, мы очень торопимся, – нервно сказала камеристка.
– Я понимаю: «Legem brevem esse oportet» – «Закон должен быть кратким»; недаром же я учился на правоведа, – кивнул Джакомо. – Итак, церковь Пресвятой Девы Скоропомощницы вам следует объехать с левой стороны и через два дома вы увидите величественное здание нашего магистрата. Его архитектура, без сомнения, поразит вас! Колонны и арки на нижнем уровне украшены искусной резьбой по камню, а вверху тянется целый ряд стрельчатых окон, которые затянуты настоящим стеклом, называемым «лесным» из-за его зеленоватого цвета. Даже в Болонье редко такое увидишь – да что там в Болонье, даже в Риме! Больше того скажу…
– Ты скажи, где дом городского головы! – грубо перебил его кучер. – Говорят тебе, мы торопимся!
– «Dura lex, sed lex», – пробормотал про себя Джакомо, а вслух прибавил: – Я уже почти всё рассказал: «Ab ovo ad mala»… От магистрата улица идёт в гору: там вы увидите пару церквей, небольших, но соразмерных, радующих глаз своими пропорциями, ибо, как учил Ветрувий…
Из повозки раздался ещё один стон, уже громче.
– Где же будет нужный нам дом? – окончательно потеряв терпение, воскликнула камеристка.
– Да мы к нему уже добрались, – ответил Джакомо. – Проехав эти церкви, вы окажетесь ещё на одной площади, на которой высится арка на манер древнеримских. Кое-кто утверждает, что она и была воздвигнута при римлянах, однако мои исследования показали…
– К дьяволу твои исследования! – гаркнул на него кучер. – Дом где?!
– На этой самой площади и стоит дом городского головы, – нахмурился Джакомо. – Длинный большой дом, а на нём роспись, изображающая…
– Вперёд, вперёд! – крикнула камеристка кучеру, и повозка быстро поехала по улице.
– «Non faciatis bonum et non malum» – «Не делай добра, не получишь зла», – проговорил обиженный Джакомо.
…В доме городского головы была приготовлена лучшая комната для королевы, но Констанция – так звали королеву – не пожелала рожать в ней.
– Поставьте шатер на площади, я буду рожать там, – распорядилась она под изумленными взглядами городского головы и советников магистрата. – И пусть каждая женщина, которая пожелает, придёт посмотреть на роды. Ступайте же и поторопитесь, я больше не могу ждать!..
Мне больше сорока лет, и я долго не могла родить, – сказала Констанция своей камеристке, когда они остались вдвоём. – Кто поверит, если не будет наглядных доказательств, что женщина на пятом десятке после одиннадцати лет бесплодного брака смогла произвести на свет ребёнка? Мы живём в непростое время, всюду интриги, заговоры, борьба за власть; моему сыну и так придётся нелегко, – я не хочу, чтобы его преследовали ещё и сплетни по поводу рождения. Пусть ни у кого не останется сомнений, что он законный наследник своего отца и имеет все права на престол.
– А если родится девочка? – осторожно спросила камеристка.
– Родится мальчик, иначе к чему Господу было устраивать такое чудо? – уверенно ответила Констанция. – Святая Дева, схватки начинаются! – она охнула, схватившись за живот. – Скорее в шатёр, помоги мне дойти…
***
– Так родился Фридрих Гогенштауфен. Согласитесь, что его рождение действительно было удивительным, – окончила свой рассказ Лу.
– Вы прекрасный рассказчик, дорогая Лу, – Ницше взял её за руку.
– А вы замечательный слушатель, – засмеялась Лу, высвобождая руку. – Но хватит говорить друг другу комплименты: это приятно, однако ни на шаг не продвигает вперёд… Вы отдохнули, можете идти дальше?.. Тогда пошли!.. Как вас воспитывали? – спросила она, медленно поднимаясь по тропинке. – Вашим воспитанием занимался отец или дело доверили матери?
– Отца я совсем не помню: он умер, когда мне было четыре года, но говорили, что он был талантливым человеком и при этом верноподданным нашего короля, в честь которого меня и назвали, – ответил Ницше и улыбнулся: – Странное сочетание: талант и верноподданность, не правда ли? Талант всегда независим, в нём есть бунтарский дух, даже если он скрывается под маской подчинения. А если добавить, к тому же, что отец был пастором и женился на дочери священника, получается совершенно невозможная смесь, вызывающая далеко идущие последствия: я имею в виду себя, – он снова улыбнулся. – Вот с матерью моей всё просто: она была набожной немецкой женщиной, – здесь важны оба прилагательных: «набожная» и «немецкая», – и воспитала мою сестру по своему образу и подобию, да ещё с примесью изрядной доли антисемитизма. Меня тоже прочили в священники, – я и сам хотел им стать, – но, изучая теологию, понял, что верить по-настоящему могут лишь те, кто лишен исследовательского духа, кто готов довольствоваться теми поверхностными и часто нелепыми объяснениями сущности мироздания и человека, которые даёт нам религия. К большому неудовольствию матери и сестры я променял теологию на философию и филологию; этим и окончилось моё воспитание… Ну, а вы? Как воспитывали вас?
– Если говорить о домашнем воспитании, то его не было: мой отец, генерал, был постоянно занят службой, а мать всю цель воспитания видела в том, чтобы дети прилично вели себя дома и в обществе. Приличия для неё – это святая святых, которые никому не позволено нарушать; вы помните, в какой ужас она пришла, когда, приехав сюда, к нам, увидела наше коммунальное житьё? – Лу засмеялась. – Были упрёки, слёзы, уговоры вести себя как подобает приличной девушке, а когда ничто не подействовало, она уехала обратно в Россию, назначив мне, к счастью, хорошее содержание.
Что касается школы, то мне повезло, что я посещала вместе с братьями особую немецкую школу в Петербурге. В русских школах, гимназиях и училищах, драконовские порядки; главная цель обучения – воспитать верноподданных государя, а вы правильно сказали, что верноподданничество губит таланты. Вы заметили, что преданность власти, неукоснительное соблюдение так называемых традиций более всего ценятся в самых отсталых государствах? В передовых же, цивилизованных, напротив, ценится свобода личности, потому что именно такие свободные личности ведут общество вперёд.
[justify]Впрочем, стремление уничтожить индивидуальность, нивелировать человека, чтобы он был «как все», свойственно и многим цивилизованным странам. Так было всегда: стадность являлась и во многом по сей день является необходимым качеством для выживания человеческого сообщества,
