определенный спрос. Люди уже не только из одного с Ним города ознакомились с Его музыкой, заставившей их уловить то, что стремился передать Он. Он впервые услышал в свой адрес такие эпитеты как «талантливый», «гениальный», профессионал», и все в таком духе.[/b]
Они хотели быть зачарованными еще и еще. Они хотели продолжать испытывать эти яркие метаморфозы в их сознании, хотели быть подчинены Его идеям.
Но не было никаких идей. Он всего лишь был чьим-то инструментом, которому, к тому же, прилагался помощник, замеченный посторонними глазами всего раз и на мимолетное мгновенье. Ему будто передали информацию, которая нуждалась в широкой огласке, и требовался всего лишь некий дешифровщик ее, способный перевести эти знания на доступный для примитивного людского сознания лад.
Спустя полгода после записи своей часовой сюиты об огне, Он отправился в армию. Ему откровенно помогли попасть в часть, которая располагалась поближе к дому, в которой каждый солдат оставался на виду у начальства, благодаря чему Он находился под зорким наблюдением как «талант, с которого требуется пылинки сдувать». А перед уходом в армию Он поставил пароль на свой ПК, понимая желание найти что-нибудь ценное на жестком диске «гения», например, исходники, то бишь проекты уже готовых Его работ. В мире капитализма авторское право – достаточно беззащитный элемент, подвергающийся всякого рода махинациям, и проебать свое первенство как создателя все равно, что два пальца обоссать.
Так что Он подготовился, перенеся свои черновики на съемный носитель информации, о котором никому не было известно, и спрятав в надежном месте.
Армейка промчалась для Него просто шикарно, так, что Он даже не почувствовал этого периода времени. Зато по ее окончании Он чувствовал себя максимально заряженным на написание очередной работы, посвященной скрытому от людских глаз, но имеющему место быть полотнищу.
Его дембель ждали не только отец с матерью, в том числе истосковавшиеся по новым мелодиям. Ведь вторая из них звучала намного мелодичнее, хотя, по факту, оставалась прежней звуковой круговертью – вполне, однако, упорядоченной и конкретной. Конечно, огонь звучал намного сильнее дворца на протяжении всей своей темы, обладая грубой тяжелой начинкой, заставлявшей сердце биться сильнее от насыщенности сопроводительными фонами и звуками. Там был хор, там было много звуковых эффектов с преобладающей реверберацией и колющими и режущими слух фрагментами вроде лязга металла или грохочущих взрывов и пронзительного свиста натянутых до предела острейших нитей.
Он прошел этот этап, понимая, что новая тема должна отличаться от прошлых частей по звучанию, чтобы не утомлять слушателей одними и теми же образами и видениями.
Новая тема должна была только казаться больше и длиннее прошлого мотива, на деле занимающая столько же места на полотнище, которое Он представлял людям. Быть может, Ему стоило добавить к ней несколько (всего две-три) минут ради приукрашивания идеи, впрочем, Он не был до конца уверен в том, что Он имел право это делать.
Он вгрызся в осуществлении своих замыслов, силуэты которых более-менее предстали перед Его сознанием в последние дни Его пребывания в войсковой части. И чем ближе был долгожданный приказ, тем яснее эти образы становились, приобретая более ясные очертания. Он будто напрягал не воображение, но собственную память. И у Него это получалось. Но однозначно чего-то недоставало для более продуктивной работы Его сознания, и Он обнаружил недостающий элемент в глазах всех тех, кто так ждал Его возвращения с армейской службы.
Он со всей ясностью своего ума видел в их глазах некую принужденность, некую зависимость, от которой было невозможно избавиться по собственной воле. Как будто все те, кого Он знал лично, включая Его собственных родителей и прочих близких родственников, были заражены или управлялись извне, настроенные на Его музыку, в которой вновь и вновь оставались части Его сознания с вложенной в них информацией, такой необходимой всем и каждому, кто услышал Его послание. И за улыбками, с которыми Его встречали, и ради которого было устроено застолье, Он ясно видел эту страсть, раздутую Им несколько лет назад Его музыкой. Его ждали только ради того, чтобы Он передал им новые захватывающие образы.
Но Он и сам должен был приступить к работе как можно скорее, уже осознающий, что именно Он должен был сделать.
И вот Он вновь заперся в своем углу в родном доме, чтобы продолжить труд своей жизни, всякий раз после работы заряженный на все новые нюансы в очередном фрагменте. Они постепенно открывались Ему в ходе рабочего дня, надежно занимая свое место у Него в голове. Можно сказать, что за физическим рутинным трудом Он активно работал и головой, прорабатывая будущую мелодию все глубже и глубже.
Третья часть Его большого труда была закончена спустя девять месяцев с момента записи первой ноты первого инструмента композиции.
Третья часть далась Ему определенно легче в сравнении с предыдущим фрагментом, посвященная воздушности и легкости, ассоциирующимися с женским лоном. Третья часть была очень тщательно проработана в плане звуковых эффектов, набросанных на множество составляющих ее элементов, каждый из которых занимал максимально удобное и правильное место по панораме, погружая слушателя в самый эпицентр разворачивающегося действа.
Он находился где-то между небом и землей в этот кажущийся бесконечным промежуток времени, зависнув в одной точке пространства, разделенного именно в этом, одном конкретном месте Бытия.
Он видел дрожащее и пляшущее сияние огня, сквозившее из теплого солнечного света, манящего из серой мглы в руинах дворца. Он видел какое-то мельтешение в этом огненном сиянии, над которым доминировало его недвижимое парение в одной точке. Он будто находился над полем боя, недосягаемый ни для постоянных огненных дождей, ни для ужасных птиц с острыми железными крыльями, добивающих возможных выживших в нещадной сече. И этот образ долго не отпускал Его даже сейчас, когда Он вдруг познакомился с девушкой, которая написала Ему какое-то особенное послание, отличавшееся от множества других посланий от поклонниц Его творчества.
Он ответил ей, обозначив начало переписки, не планируя, однако, никаких встреч и не рассчитывая на что-то большее. Потому что это общение было как раз в тему, попадающую в канву записываемой Им новой сюиты.
Ему было как-то легко писать ее, как-то легко проникнуться мотивом ее, не отличавшемся особой сложностью. И в том было отличие от прошлой Его работы, загруженной самыми разными элементами. Он чувствовал постоянный свет с самого начала новой работы, будто лившийся с экрана монитора, на котором в этот момент находился Его рабочий стол с музыкальными инструментами и нотным станом. Он не просто чувствовал этот свет, но слышал его в каждой ноте.
Ни доли минора не проскакивало в этом фрагменте, не должно было проскочить.
Воспоминания о поле боя должны были удерживать и удерживали Его от попыток омрачить приятное расслабляющее звучание хоть на мгновенье.
Инга же прислала Ему несколько своих фотографий, и Он отметил про себя ее привлекательность, и образ ее не сходил с экрана монитора все то время, пока Он занимался этой работой.
Он не просто парил между небом и землей, находясь в одной точке пространства. На самом деле пространство пребывало в движении вокруг Него, по Его воле. Без особых усилий Он мог приблизить руины дворца с туманом, сам оставаясь на одном месте. Без особых усилий Он мог приблизить к себе все, за исключением, конечно, огня, который оставался по ту сторону пространства, остающийся бледным фоном, сквозящим из каждой капли окружающей лазурной пустоты.
Нежная успокаивающая лазурь не отпускала Его наравне с воспоминаниями об огне и ужасающих полях сражений. Нежная успокаивающая лазурь не отпускала Его наравне с ласкающим взгляд зеркалом идеальной морской глади, сливавшейся с небесной бесконечностью где-то за горизонтом, таким далеким и оттого таким родным, и в то же время таким близким. Казалось, Ему стоило лишь протянуть руку, чтобы коснуться этой не такой уж недостижимой цели, чтобы испытать нечто невероятно особенное, что вряд ли бы имело аналогию в знакомом Ему мироздании. И чем дальше уходила от берега сюита в сторону собственного завершения, тем сильнее хотелось Ему так и сделать, буквально вырвавшись из собственной физической шкуры. Небесно-морская сюита, похоже, оказалась намного важнее и огня, и дворца со всеми их возможностями и смыслом, оказалась, видимо, основным элементом Его полотнища, будто спрятавшаяся в тени огненной оболочки, призванной отвлечь все внимание наблюдательного слушателя.
Он завис посреди пространства совсем недвижимо, однако на самом деле мчался к дворцу на скорости света. А то и еще быстрее.
Он закрывал глаза, не в силах и без желания противиться требованиям небесно-морской лазури уйти от визуального восприятия окружавшей Его в тот момент действительности. И тогда нежные женские руки (то ли матери, то ли Инги, о которой Он не забывал ни на мгновенье) качали Его – плавно и легко. Будто Он пребывал в теле новорожденного крохи, еще даже не познавшего удобства детской коляски.
Но то были руки, все же сохранявшие в себе привычный для Него грубый эффект, что-то неуютное, что-то искусственное и лишнее, хоть и слегка, но все же искажавшее приятную окружающую бесконечность, которую Он пытался передать в своей сюите.
Потому что Он преодолевал ее, стоило Ему лишь закрыть глаза и пропустить эти ощущения через себя.
Вообще, особая острота чувств и ощущений открылась Ему в этот период времени.
Эта острота оказалась настолько притягательной, что Ему было ужасно тяжело, почти невозможно, отказаться от столь чудесной неги, в которой Он постепенно оказался где-то у самой середины композиции. А ближе к концу ее Он почувствовал полную невозможность закончить свою работу в то время, как время для завершения полной работы оставалось у Него все меньше.
И на самом деле, это был очень яркий и запоминающийся период в Его жизни.
В этот период времени в Его работе было полно отвлекающих моментов кроме общения Его с Ингой. И Его нега так и рвалась наружу, стремясь перекочевать в каждую ноту, в каждый звук Его сюиты.
[b]Да, сюита была наполнена инструментами, которых, однако, было меньше в сравнении с прошлым Его произведением об огне, но общий мотив ее не плавал между тональностями, оставаясь на одном уровне и принуждая сознание к уютному оцепенению. Мотив сюиты воодушевлял Его сорваться со своего места и поехать к Инге, которая, с ее слов, находилась не таком уж значительном расстоянии. Он достаточно легко и непринужденно представлял себе свое собственное появление на пороге
