месяцев. Второй фрагмент получился по продолжительности в четыре раза длиннее своего предшественника. Теперь это была полноценная часовая сюита, написанная Им в самом настоящем беспамятстве, настолько Он был сосредоточен в ее написании. Композиция, несомненно, отличалась от своего предшественника, однако представляла собой все ту же мантру, имевшая в основе своей один и тот же мотив, пусть и со сменой тональностей. [/b]
Он не готовил мелодию в своей голове, вынашивая и обдумывая формирующийся замысел, но однозначно Он занимался все тем же накоплением подходящих для него идей, заложенных в музыке на просторах Интернета. Совсем скоро Ему предстояло идти в армию, и Он будто рассчитал время, которое было необходимо Ему для воплощения новой темы до призыва. Он не просто рассчитал необходимое Ему время. Он понимал, что Ему необходимо было провести два года вне домашних стен, которые могли бы помешать Ему получить тот отдых, который непременно потребуется Ему после этой работы. Потому что Он понимал, что следующая – третья – часть Его труда займет еще больше времени для написания.
Он чувствовал себя морально истощенным после семи месяцев записи своей часовой сюиты, щедро сдобренной разнообразием инструментов и звуков. Так было с Ним и в прошлый раз.
Он чувствовал ожидание от Него нового материала, новых образов, повествующих об одном и том же, раскрывающих все новые подробности, чтобы в конце раскрылась вся полнота Его повествования. У Него интересовались продвижением в написании музыки, Ему не мешали заниматься тем, чем Он должен был заниматься, Его не отвлекали ничем несущественным, несвязанным с Его трудом.
По факту, после окончания средней школы Он не пошел никуда учиться, но вместо учебы вышел на работу, намереваясь заработать денег на компьютер куда более мощный в сравнении с тем, который у Него уже был. Того требовала Его музыка. Кроме того, Он не хотел, чтобы Его не называли нахлебником на родительской шее. Нет, Он не собирался съезжать от отца с матерью на съемное жилье, Он хотел только свою собственную копейку. И Его, в общем-то, никто не выгонял из отчего дома, у Него был там свой собственный угол, на который Он мог рассчитывать.
Часовая по времени сюита Его была посвящена огню. Голос и дыхание огня были ясно ощутимы всем естеством каждого, кто хотел продолжения невероятно сильных образов, умело передаваемых Им в Его мелодиях. Огонь являлся мотивом Его новой сюиты. Огонь, казалось, был основным элементом всего того полотна, которое Он постепенно открывал перед слушателями. Он и сам чувствовал этот огонь, проникавший в каждую частицу Его тела, казалось, становившийся все жарче по мере приближения сюиты к своей развязке.
Огонь окружал руины дворца, в котором царствовал туман, сохранявший некую связь между целой цивилизацией и последними ее представителями. Огонь, казалось, надежно оберегал дворец подобно какой-то оболочке, достаточно толстой и полностью глухой, будто по ту его сторону ничего вообще не могло быть, но это Ничего и было той самой опасностью, что с легкостью поглотила бы дворец без остатка. Огонь не желал никакого упоминания о том, что именно могло быть по другую его сторону. Его сияние невозможно было увидеть сквозь солнечный свет наполнявший Бытие внутри тумана среди дворцовых руин. Зато сияние огня можно было почувствовать в собственном сознании, придававшее уверенность в собственных впечатлениях и еще надеждах оказаться в нужном месте в нужное время.
Огонь был наполнен собственной жизнью, огонь заключал в себе собственное мироздание, не менее насыщенное деталями и подробностями.
В нем ясно усматривалось нечто устрашающее и в то же время нечто восхитительное, что могло бы потрясти и потрясало любое воображение, даже самое подготовленное к невероятностям. В нем можно было увидеть бесчисленное множество лиц, бесчисленное множество людских фигур и силуэтов, бесчисленное множество событий. И все они были связаны с ужасными болью и страданиями, не прекращавшимися ни на мгновенье.
Бытие их разворачивалось подобно некоему фильму, демонстрирующемуся на оконной складчатой занавеске. Бытие огня представляло собой ту же потусторонность, отделенную от зрителя тонкой прозрачной пленкой, превращающей реальность внутри огня призрачной, полностью лишенной материальности. Будто сам огонь имел вполне ощутимую физическую плоть.
И вновь то были некие воспоминания, заставлявшие всякое сознание как-то по-особому трепетать, стоило лишь ему проникнуться этой памятью, в одну секунду ставшей своей. То были воспоминания всех и каждого, кто пребывал с той стороны тонкой и дрожавшей огненными всполохами пленки, будто специально оставленными на всем протяжении по дороге к дворцу. Воспоминания были повсюду, заменявшие собой и небо, и землю, заключавшие в себе, казалось, все мироздание. Они были даже за спиной, никуда не девавшиеся после обращенного на них внимания путника. И то были уже не воспоминания, а жизнь Бытие в реальном времени, утратившие свою значимость в определенный момент, зафиксированные путником когда-то, и исполнившие свою функцию ностальгии.
По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть и устланные несметными мертвыми телами в броне, утихшие, но оставившие после себя звуки ожесточенных битв под военные марши поля. Они не отдыхали даже после окончания кровопролитных сражений, то и дело орошаемые огненными дождями, что выжигали все до самого пепла. Птицы с железными клювами и острыми когтями кружили над ними, раскинув огромные крылья, все оперение которых состояло из острейших кинжалов, готовых сорваться вниз, чтобы добить раненых.
По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть и реки с черной маслянистой субстанцией, вот-вот ожидающей удобного момента вспыхнуть сама по себе. То и дело по поверхности ее проходили лодки, в которых черные силуэты стояли с копьями наперевес в ожидании очередной жертвы, голова которой то и дело выныривала наружу из глубины, чтобы глотнуть отравленного газами, и обжигающего все нутро воздуха. И когда это происходило, острое копье лодочника вонзалось в нее с тем, чтобы вытащить жертву из реки целиком и нанизать убогое беспомощное тело целиком, а потом вновь отправить его на глубину.
По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть и бесчисленные огни целых городов, самых настоящих мегаполисов с высоченными башнями, шпилями, вышками, подпиравшими черный, казавшийся ночным небосвод, напитанный кислотами, ядовитыми газами и парами, ужасными хищными насекомыми, для которых подобные условия выживания могли быть вполне нормальными. Тонкие острейшие нити расчерчивали все пространство между высотными сооружениями, способные в один миг, больше того, в строго обозначенный час, разрезать тот или иной город на множество мелких частей.
По ту сторону тонкой пленки пылающего огня можно было увидеть огромные залы, наполненные до отказа безликими силуэтами, внимающими восторженным и возвышенным речам, что доносились с не менее огромных сцен и площадок, где выступали все те же черные силуэты в длинных горящих балахонах. Воздев руки кверху, они громогласно вещали целые истории с описанием какой-то расчлененки и ужасных мук несчастных жертв в качестве целых молитв, которые требовали полного, и безропотного, и благостного молчания. Голоса рассказчиков эхом отражались от стен, освещенных все тем же огненным сиянием незримых источников, приобретая еще большую громогласность под еще больший восторг толп слушателей.
Будто воспевали они путника на всем следовании его к руинам дворца.
Будто было известно им о том, что было у путника за плечами, что намеревался оставить он во дворце навсегда.
Будто всякий путник, ищущий заветный дворец с туманом в залах и коридорах, был родом из-под этой тонкой пленки пляшущего огня, и пытался оставить свое прошлое за пределами его родного с рождения Бытия.
Будто где-то отыскал он проход, узкую трещину, откуда появилась возможность проникнуть за эти пределы, готовый предоставить себя самого его родному Бытию, оставив свое сознание совершенно чистым от огненного сияния.
Будто огонь воспринимал это стремление путника проникнуть во дворец как немалое достижение, и не осуждал его, но сохранял внутри целую душу, вкусившую насилие, похоть, и грязь, о чем так с жаром воспевалось в огромных залах с не менее огромных сцен и площадок под громогласное одобрение толп слушателей.
Будто огонь отпускал опустевшее тело в загадочные руины дворца.
Будто воздавал путник кесарю – кесарево.
Будто намеревался путник возродиться во дворце, очищенный от прошлого, оставив прошлое, о котором теперь воспевали молитвы.
По окончании сюиты слушатель чувствовал себя этим путником, чувствовал фальшивые воспоминания так, будто прежняя его жизнь на самом деле происходила внутри огня. За час времени Его мотив промывал сознание слушателя почище какого-то наркотика, превращая того в самого настоящего демона. Ибо очищение происходило лишь в самом конце сюиты, в то время как основная ее часть рассказывала о былом, беспощадно навязывая слушателю Его волю.
По окончании сюиты Он будто выныривал из черной маслянистой реки прямо под копье лодочника, чтобы оказаться практически ошарашенным и пригвожденным реальным миром после плотного и непрерывного звучания продолжительностью в час времени. Того же Он хотел от каждого своего слушателя.
Больше того, острейшие яркие нити, в воздухе, непременно в какой-то момент призванные разрезать целый мегаполис на кусочки, после возвращения беспомощного сознания слушателя в реальный мир, казались такой же реальностью, способные вызвать панику.
Он и сам был невероятно впечатлен тем, что у Него, в конечном счете, получилось. После контрольного прослушивания Он оставался сидеть в своем кресле с закрытыми глазами практически лишенный физических сил, как будто Он провел много последних часов под серьезными физическими нагрузками.
Но в данный момент это было приятное для Него бессилие, каждый миг которого имел свою определенную особенность, доступную только для вкушения, но не для осознания.
И этот эффект приводил в восторг достаточно большое количество слушателей, хотевших от Него нового материала, и увеличивших свое количество после публикации его в социальных сетях.
[b]Тут надо отметить, что Он не скрывал ни своего имени, как автора, ни своего лица. На электронную почту и на профили всех социальных сетей, в которых Он был зарегистрирован, Ему начали поступать письма и сообщения, смысл которых сводился к восхищению и удовлетворению Его музыкой. Он знал, что это были послания от живых людей, зачарованных предложенным Им мотивом. Пока что Он записал всего две работы, но они уже приобрели
