— Конечно, попробовали бы ослушаться. Вот вы, Максим Сергеевич, тоже бы лучше с дочерью и Альбиной куда-нибудь бы поехали, а не торчали в этой больнице. Вы еще молодой, нечего жизнь свою здесь стачивать.
— Жизнь стачивать? Интересная фраза, надо Тимуру Каримовичу рассказать, — рассмеялся он.
— А вот Тимур Каримович и его супруга, Оксана Владимировна, поступили умно и уехали отдыхать с детьми. Учитесь, Максим Сергеевич!
— Буду учиться, честное пионерское! — он салютовал ей, резко превратившись в столб. Затекшие от работы за компьютером мышцы огрызнулись, и по спине прокатилась волна жгучей боли.
— Раз уж вы здесь, пойдемте наших посмотрим, — она взглянула на наручные часы. — У Риты через десять минут капельница кончится.
Они прошлись по пустому отделению. В палатах остались несколько человек, в основном одинокие старики и женщины, за которыми никто не пришел. Впрочем, их это особо не волновало. Они проходили очередное лечение, находясь в своем мире грез и страхов, боясь вернуться домой, где их ждут огромные тараканы, вылезающие из розеток, а стены имеют уши, придвигаясь каждый год все ближе и ближе к ним, желая раздавить в лепешку. И во всем этом виноваты соседи — весь дом виноват, каждая квартира хочет заполучить их жилплощадь, вот отправляют тараканов, червей в ванну по метру каждый, пускают волны через розетки и электрический чайник, заражают вирусами и много чего еще делают, на что властям плевать. А почему? А потому, что они все в сговоре!
Больные сидели тихо, медленно осматривая пустую палату, не то радуясь, что никого нет, не то грустя по холеричным соседям. Сложно сказать, о чем они думали. Тимур Каримович из буйного считал, что они ни о чем не думают, и в этом и есть великое человеческое счастье. Наверное, так оно и было. В любом случае хлопот они доставляли мало, обслуживали себя сами, очень редко срываясь на панические атаки и истерики, кто-то должен был их спровоцировать.
Рита сидела на кровати и ждала медсестру. Она сама перекрыла капельницу, тщательно следя за уровнем жидкости. Дурацкая мысль впустить в себя воздух и закончить эту жизнь, назойливо колола виски и давила сверху. Рита боролась с ней, понимая, что на самом деле не хочет этого. Капельницы ей помогали, как и таблетки. Она не играла с врачами, прилежно все проглатывая, с каждым днем чувствуя, как колючая проволока, обхватившая все тело, раздиравшая кожу до мышц, терзавшая сердце и легкие, ржавела и осыпалась, ослабляя захват. Она могла спокойно дышать, и камера в коридоре, когда она шла в туалет или на прогулку, уже не так страшила ее. Но она боялась шагов сзади, боялась встретиться с незнакомым человеком, боялась надолго выходить из своего убежища, где не было ни окон, ни камер, никого, кроме нее.
— А, ты сама все закрыла. Молодец скоро возьму тебя себе в помощницы, — Марина Игоревна освободила Риту от пут капельницы и кивнула на дверь.
— Сходи в туалет и собирайся. Надо выйти погулять. Максим Сергеевич составит тебе компанию.
— Однако, как вы мной распоряжаетесь, — улыбнулся он.
— Я не могу, — Рита опасливо посмотрела на дверь.
— Сможешь, там нет никого, — Марина Игоревна помогла ей встать и подвела к двери. — Давай сама. Большая уже девочка, пора все делать самой. Все по домам разъехались, так что не бойся.
Рита взглянула на Максима Сергеевича, ища подтверждения. Он кивнул, и она на цыпочках вышла, бесшумно закрыв за собой дверь. Пока ее не было, Марина Игоревна поменяла постельное белье, полила кактус на тумбочке, она принесла его из дома, чтобы Рите не было так одиноко в кладовке.
Рита вернулась не скоро. Она останавливалась после каждого шага, смотря то на камеру, то на закрытые двери, прислушиваясь, дергаясь от каждого звука. В служебном туалете она успокоилась, заперлась в кабинке и ненадолго уснула на унитазе. Так часто бывало после капельниц, зато все совершалось само, без лишних усилий. Очень захотелось на улицу, пускай и погода неважная, но там свобода, воздух и пустой город, поникший в похмельном дурмане.
Максим Сергеевич позволил ей погулять до самого обеда. Рита обходила каждое дерево, прикасалась к стволу и гладила замершее растение, беззвучно разговаривая с ними. Она рассказывала им все, что болело на душе, отпуская это на свободу, получая в ответ молчаливое внимание и понимание, так необходимое ей. Максим Сергеевич стоял достаточно далеко, чтобы не мешать ей. Он видел, что Рита сама выбрала себе эту терапию, и был рад за нее. Редко, когда больной сам хочет быстрее стать здоровым, отрицая болезнь, боясь лечения, не доверяя врачам, часто совершенно обосновано.
— Как ты себя чувствуешь? — спросил он, когда Рита вернулась после разговора с последней, самой старой яблоней. — Не замерзла?
— Немного, — она поежилась. На впалых щеках заиграл легкий румянец, она улыбалась ему и тусклому зимнему солнцу. — А ты замерз.
Она приложила ладонь к его лицу, он прижал ее, желая согреть. Он и, правда, замерз, еле заметно подрагивая от холода. От проходной к ним шла девушка, ускоряясь, переходя на бег, но тут же останавливаясь и вздыхая.
— Привет, папа. С Новым годом! — Оля с интересом смотрела на него и Риту.
— Привет-привет, — он настороженно посмотрел на дочь. Рита быстро убрала руку и смутилась. — А ты что тут делаешь?
— Я вернулась, — Оля протянула замерзшую белую ладонь Рите. — Меня Оля зовут, а как вас зовут?
Получилось это так по-детски, Максим Сергеевич невольно рассмеялся. Оля так знакомилась в раннем детстве на площадке. Как же здорово, что она не растеряла свою открытость и жизнерадостность, пускай он и видел, что ей плохо, что с ней случилось что-то.
— Меня зовут Рита. Я здесь лечусь, — Рита мягко пожала ее руку и пристально посмотрела в глаза, не выпуская руки. Вдруг Рита резко подошла к ней вплотную и обняла, прошептав на ухо. — Не переживай. Все пройдет, так бывает, и дело не в тебе.
Оля едва не заплакала от неожиданности и от того, как точно пациентка папы увидела все. Оля обняла ее, и девушки застыли, закрыв глаза. Максим Сергеевич не стал мешать или спрашивать, было бы ошибкой им сейчас помешать. И, конечно же, лучше не знать, что у каждой из них сейчас в голове.
— И у тебя все будет хорошо. Тебя же мой папа лечит, — прошептала Оля на ухо, чуть прикоснувшись губами.
— Идемте внутрь. Пора обедать, а Рите пора отдыхать, — Максим Сергеевич пошел к входу.
Рита вздохнула, крепче прижала к себе Олю и, взяв ее за руку, повела следом. Оля шла рядом, грустно улыбаясь, глотая жгучие слезы, которые она больше не могла держать в себе. Поехать сразу к папе на работу было дурацкой идеей, но по-другому она не могла, а ждать его в пустой квартире стало совсем невыносимо.
После обеда Рита уснула. Они поели все вместе, столовая была пуста, и Рита в первый раз ела в общем зале.
— Пап, а что с Ритой? Она вроде нормальная, — Оля сидела на кушетке в кабинете Максима Сергеевича, следя за тем, как он хмурится у экрана.
— Здоровых не держим, — привычно отшутился он и посмотрел на дочь. — Я пока до конца не разобрался, что с ней случилось, но лечение ей необходимо. Главное, что она сама это понимает.
— Понятно. Я знаю, ты не должен рассказывать. Хорошо, что она у тебя в отделении. Она хорошая, только очень грустная. А сколько ей лет?
— Она в два раза старше тебя.
— Понятно. А я тоже попаду в психушку? — она сказала это в шутку, но в груди стало так горячо, что она заплакала.
— Так, рассказывай, что с тобой произошло, — Он сел рядом, и Оля, как в детстве, залезла к нему на колени и уткнулась лицом в грудь, глухо зарыдав.
Надо было ехать домой, но он не мог оставить отделение до прихода Ольги Васильевны, не любившей долгие праздники и, также как он, тяготившейся без работы. И почему здесь работают одни трудоголики? Завтра выйдут Катя и Надя, вернется «медвежья» бригада здоровяка Миши, получившего справку о неизлечимой фобии в качестве отмазки от мобилизации.
— Пап, почему я никому не нужна? — сквозь слезы спросила Оля.
— Это неправда, и ты это знаешь. Расскажи, кто тебя обидел?
— Ты его не знаешь, — Оля вздохнула. — Я не выдержала там, зря я поехала. Я думала, будет весело, а мне стало очень грустно. Лучше бы я с тобой Новый год встретила.
— Вот сегодня и встретим. Ты приготовишь что-нибудь, а я буду все это есть. Как тебе план захвата Парижа?
— Я за! — она рассмеялась и расцеловала его. Потом отстранилась и пристально посмотрела в глаза. — Папа, почему вам, мужчинам, от женщины нужно только ее тело?
— О, какие вопросы начались. Слезай-ка, не девочка уже.
— Нет, дай еще посидеть. Я скоро успокоюсь, — она прижалась к груди, закрыла глаза. — Пап. Почему я никому не интересна, если не хочу секса сразу?
— Это сложно объяснить простым правилом. Во многом потому, что мы все-таки животные, а у тебя и твоих ухажеров самый сложный возраст, когда гормоны решают все.
— Но у меня же не решают, как у других. Я слышала, там все слышно! Я ушла и пешком дошла до электрички. Знаешь, как это противно слушать!
— Знаю, чужие отношения неприятно наблюдать или слушать. Вообще отношения сложная штука, и даже я тебе тут не помощник. Лучше это обсудить с мамой.
— Мамы нет. Я хочу с тобой это обсудить. Мне так не нравится, я не хочу так рано.
— Не хочешь и не надо. Главное сразу дай это понять, чтобы не лезли.
— Да, я помню, ты мне это мно-о-о-го раз говорил! — она слезла и расставила руки широко, весело улыбаясь. — Я поняла.
[justify]— И что ты