Ко мне протянулись голубые русалочьи руки: девушка была мертвенно бледна, но прекрасна, и отсутствие крови придавало ей облик богини, бессмертного небожительства. Она много раз брала вот так за руку самого Аполлона – и он, как мужчина очарованный красотой, покорно шёл за ней. Каштановые волосы глубинной водой подземных озёр холодили моё плечо: я поёживался, представляя куда и зачем мы идём, и о чём я потом расскажу своим лучшим дружкам.
Уже казалось, будто мне не двенадцать лет, а всех больше - и я влюблялся под сердцем и где-то внизу живота, желая привести красавицу в дом, познакомить с роднёй. В моей голове сплелись все сказки со счастливым концом – стали жить-поживать; и я мнил себя настоящим золотым принцем с гривой белокурых волос, с королевством любви.
- Юра, о чём ты так глубоководно задумался?.. – грубый голос пробился ко мне сквозь толщу воспоминаний. – Ты смотришь на меня словно из океанской пучины.
Я вроде бы очнулся; но всё ещё очарованный видениями:
- Муслимушка! Сведи меня на свой тайный чердак! Я хочу руками потрогать твоё сокровище.
Он оправил пальцем густые усы, как будто сомневаясь, стоит ли мне доверяться. А вдруг я выдам его под насмешки друзей и знакомых?
- У тебя случайно не длинный язык?
- Да что ты. Я много лет прожил отшельником в тёмном лесу, пока не попал в ваши райские пенаты. Мои собеседники только звери и птицы, да ещё молчаливые рыбы.
- Ну смотри, Юра. Если болтанёшь кому-нибудь про мою сердечную тайну, то я вычеркну тебя из списка живущих. – И он невзначай попнулся к голенищу своего сапожка, где хранил острый шершень-кинжал.
Я твёрдо знал, что Муслим никого походя не зарежет: если только врага, да и то после долгих раздумий.
Поэтому весело рассмеялся, нарочито ёрничая над напыщенным хозяином:
- Ой-ой, боюсь!.. Веди меня, мой Сусанин с усами. –
И мы пошли: крадучись, как будто не в собственном доме, а на становище незваных гостей. Каждая ступенька на узкой лестнице была идеально подогнана под свой личный паз; но всё равно всякая из них старалась хоть чуточку скрыпнуть, предупреждая героев картин и статуй – осторожно, идут!
Входя, я больно стукнулся затылком о низкую притолоку сумрачной двери; и обиженно потёр кровянящую рану: - Хоть бы фонарик включил, радушный хозяин.
Муслим хмыкнул: - Внутри комнаты есть два чердачных окна, там светло. А бестолковую голову я тебе перебинтую, если захочешь.
Сам ты такой – подумалось мне. И почему-то от боли, от первой же неудачи, я представил себе его творчество низкопробным, пустяшным. Как сладенько-добрые мазилки детей.
За порогом хозяин бестрепетно распахнул балдахин с пушистыми кисточками, похожий на театральный занавес; и тихо произнёс: - представление начинается.
Я стыдливо шагнул в зрительный зал; с огорчением чувствуя, как мне сейчас придётся лицемерить во лживой хвальбе – словно критик, приглашённый на юбилей к бездарному, но ужасно любимому другу.
А за порогом я ахнул, уже нисколечко не кривя душой, и радуясь счастливому вдохновению товарища:
- Вот это да!! –
Противоположные окна как будто скрестили шпаги своих солнечных лучей посреди чердачной комнаты; и вдоль светлых бирюзовых стен, толкаясь своими лаковыми багетами как локтями, стояли десятки картин средневекового Возрождения. Они окружали, как я успел посчитать, семь разноцветных глиняных храмов – православные церкви, католические соборы, и мусульманские мечети. Вольное буйство красок разгулялось на этом маленьком чердачке.
Моя душа – слабый знаток живописи и зодчества; но когда красота бьёт её по голове солнечным ударом, то как и все люди она сразу теряет сознание разума.
- Ты что, дурень – ограбил лучшие музеи и площади мира?!
Боже мой – как приятно говорить восхищённую правду в лицо родному человеку.
Муслим же боялся, что мне не понравится – и ему придётся объяснять, да оправдываться. А теперь вдруг оказалось, что его с виду несерьёзное увлечение затмило все наши потуги: рабочие, семейные, и всякие жизненные. Мне ужасно захотелось и самому отчебучить такое, от чего содрогнётся земля под ногами.
- Нет. Все шедевры остаются на площадях и в музеях. Я просто делаю с них копии… А тебе честно понравилось?
В гортанном голосе Муслима сквозила, свистела, и даже величественно пела радость – от того, что его увлекательный труд ненапрасен, и может быть приятен окружающим людям. А то ведь ужасно скучно художнику рисовать в стол – то есть, хранить свои произведения в тёмном чулане, боясь осуждения, критики.
- Ещё бы!
- Ты понимаешь, Юрик – у меня маловато фантазии. Я даже чужой юмор не всегда принимаю, хотя и посмеиваюсь вашим бригадным шуточкам. Во мне нет романтизма, я суровый мужчина. Поэтому, чтобы не придумывать сюжеты картин и строений, я их просто заимствую из музеев и с улиц… Осуждаешь за это?
- Нисколько, Муслим. – Я уже знал, чем ответить на сомнения верующего человека, который боялся в себе разувериться. – В нашем мире всего с десяток сюжетных поворотов: любовь и ненависть, измена, месть, предательство – добро и зло. А всё остальное только образные выдумки на эти вечные темы. Даже мы с тобой, люди, всего лишь подобия небесного бога.
- Спасибо. – Он очарованно вздохнул, оглядывая свои творения словно чужими глазами; и нервно катнул ладони по широким плечам. – Я вообще думаю, что у гениальных людей всего один-два настоящих шедевра. А потом уже они сочиняют только копии собственного таланта – в насмешку над публикой.
- Тогда как же нам быть с Леонардо да Винчей? У него все творения – в вечность.
Мой товарищ обхватил себя за плечи, сдерживая на земле горную высоту души. Он, конечно, мог поделиться собой со всем человечеством; но ему важнее было слыть творцом для Надины и родных ребятишек. – Это всё зависит от характера. Одни люди строят космические корабли, а другие придумывают детские игрушки. И я не знаю, кто из них талантливей… Скажи, а ты до сих пор сочиняешь свои книжки?
- Да. – Я улыбаясь, смотрел на него, стоящего в окружении статуй да картин. Он как будто искал себе напарника для творческой войны – кто бы прикрыл ему спину. – Тебе нужна моя поддержка?
- Успокой меня, пожалуйста. Я теперь нередко мучаюсь, правильно ли живу. Раньше мне просто хватало семьи и работы; а сейчас думаю, что мужчина рождён не только для потомства и зарплаты. Какое-то великое деяние надо каждому совершить.
- Почему сразу великое? Ты словно заказываешь себе обед в ресторане. А ведь наша душа не шеф-повар, а обыкновенная домохозяйка у кухонной плиты. И очень зависит от нашего настроения: поэтому ты сначала её приласкай, понежничай с ней – и тогда к тебе придёт вдохновение жизни, самое вкусное блюдо.
- Нет, Юра. – Муслим помотал головой, набычившись, и пряча глаза. – Для того, чтобы жить вдохновенно, нужно уметь властвовать сердцем. Но иногда никаких собственных сил не хватает, чтобы прогнать тягость с души. –
Он так и не разнял рук со своих плеч, сжимаясь в единое целое как будто тисками, боясь, что по кускам разлетится во все стороны света.
Со мной так уже было.
Эта бяка приходит из ниоткуда: то ли дурной сон вдруг приснился; то ли разум, прежде мудрый в житейских делах, непонятно с чего убедил себя в скуке всего происходящего. И вот уже кажется, что тягость судьбы пригнула к земле навсегда: а там, в двух метрах ниже от зелёных кустов, от пахучей травы - уже гроб, и из него не подняться.
Кто может протянуть руку помощи в такой шаткий миг сомнений в себе, своей человеческой силы?
Психолог? - обыкновенный самоуверенный болванчик, который нахватался верхов из доверительных книг; но сам не познал глубины пожирающих страхов. Он с глупенькой улыбкой кивает чужим выстраданным признаниям; боясь, чтобы когда-нибудь его самого не напрягло это всё до петли, до ножа или яда.
Тогда, может быть, спасатели-мчэсники тут помогут? - бравые ребята из тех, что в острые топоры рубят любую беду и невзгоду. Когда смотришь на них, то вспоминаются храбрецы и великаны из множества придуманных сказок и настоящих былин. Всё они могут: все катастрофы для них - это преходящая пыль, которую легко сдуть мощным дуновением жизненной силы.
Но в душе у такого героя помимо отваги, достоинства, веры, тоже имеется свой апокалипсис - в котором средь зелёной тоски, среди тины болотной, угнёздился ворох сомнений, змеиный клубок.
У всякого мужика случается пустота в душе, когда некуда себя деть, и не знаешь зачем живёшь. Вроде бы родился, прошёл свой длинный путь до сего времени – как поезд – а вагоны на горбу оказались порожними. И ты уже не нужный судьбе эшелон с важной загрузкой, а рельсовый летучий голландец – призрак, под самую крышу набитый свершениями-мертвецами, и мечтами, подохшими от голода, от лени неприложенных трудов.
- Муслим – ты желаешь успокоить сердце и получить оценку своим творениям? Не испугаешься критики?
- Желаю! Не испугаюсь – пускай мне всю правду, в глаза! Веди меня, Юрий! -
И вот в один из свободных дней, рано утром, поехали мы с Муслимом на поезде в областной центр, где располагался основной комитет нашей общенародной культуры.
Муслим взял себе большой тубус с картинами и фотографиями глиняных замков; а я захватил хорошее настроение летнего дня.
Мы немного поболтали с кассиршей, которая оказалась дивно хороша своей сочной молодостью, и совсем не заспана в столь ранний час.
- Милая, вы замечательно смотритесь даже за таким узким окошком. А уж если вас поставить во всю красоту у художественного мольберта, то вы затмите любую Данаю.
Мои слова могли бы звучать фривольно, и даже скабрёзно; но отчаянная улыбка впервые влюблённого мальчишки только лишь рассмешила её.
- Ну да, я слышала про эту заморскую девушку, которую на весь мир прославили голышом. Но от меня вы такого не дождётесь – сначала придётся познакомиться с моим мужем.
[justify] За моей спиной густо, с большими хохотушками в
