- Всё равно. – Муслим, подняв вверх тубус, встал как статуй посреди коридора; и всем по стеночке приходилось его огибать. – Слёзы мужчины не могут нам лгать. У него внутри кровяной фарш: из обид, оскорблений, и злобы.
- Согласен, он уже давно не в себе из-за своего притворства. Но ты попробуй – вытяни его в нашу бригаду на место Зиновия. Рогами упрётся твоё вьючное животное, по-шакальи выть будет, но кресло не бросит. А ведь наш работящий Зяма одного возраста с этим ленивым и трусливым хануриком.
Я насмешливо упёр руки в боки: и стал похож на добротную хозяйку, ждущую подгулявшего мужа со скалкой. Несколько пар заинтересованных глаз и ушей с нетерпеньем наблюдали за нами, ожидая скандальной драки, или хотя бы словесного дебоша.
Ох, как скучно им здесь, в этой серой мышиной норе.
- Кресло не бросит? Ты считаешь, что всё дело в нём, кожаном на пружинах? – Узкий, крепко сжатый, ядовитый рот Муслима стал похож на змеиную пасть перед поглощением кролика. – Мы его уничтожим.
- ты рехнулся, дружок? Готов убить человека из-за красочного холста? – я сильно притушил свой горячий голос, и обнял дружочка за плечи, сунув свой нос прямо к его распалённым лошадиным ноздрям.
- нет. Не люди нам враги – а их кресла, - прошипел он в ответ. – Режь их до самых гвоздей… Или ты меня бросишь?
- Не брошу – я с тобой до конца. –
Мы ушли вниз, на первый этаж, под парадную лестницу. Там у комитетчиков хранился всякий строительный инструмент, инвентарь. Светя мне под нос тусклой зажигалкой, мой дружок стал излагать диспозицию нападения и обороны. Он чертил на пыльном полу схему третьего этажа и его кабинетов, планы отхода. Как он успел всё запомнить, то мне неведомо; но под его указательным пальцем прямо из пыли возносились комнаты, здания, картины Боттичелли, статуи Микеланджело, храмы Растрелли и Гауди.
- месть, отомщение, вендетта, - шептал он мне заговорщицки, и вздымал правый кулак в бунтарском приветствии – но пасаран.
Хоть мне и было немного шутливо, смешно; но я знал хищный норов Муслима, если его гордость и веру всерьёз зацепили, похерили – а потому понимал, что он пойдёт до победного. И коли поймают, как нашкодивших котят – то нас ждёт трибунал, утопленье в ведёрке.
- Ну ладно, Муслимушка – уничтожим мы все эти чиновничьи кресла. Но ведь вместо старых опять новые привезут. – Во мне звучало трусливое недоверие, наперекор великому гимну восставшей Марсельезы.
- Ну и пусть. Пусть придут молодые кресла – но только не эта застарелая, закостенелая немощь. И я очень надеюсь, уверен почти, что они будут работать ответственно, с радостью совершая благие деяния для людей. Верь и ты, Юрка.
Мне очень захотелось отдать ему пионерский салют – верю, братец, и всегда готов!
Но моё сердце в пятках противной щекоткой терзали сомнения: - А вдруг нас найдут? по следам, отпечаткам?
- Не волнуйся. Наши товарищи соберутся всем поселковым кагалом, и выручат нас.
У этого безрассудного безумца теперь на всё был ответ. И мне оставалось только волочиться за ним, с патронташем и заячьим хвостиком.
Вот так, под лестницей, едва не чихаясь от едких запахов карбида да штукатурки, мы выждали до обеденного перерыва.
Ровно в тринадцать часов после полудня сверху раздался дробный перестук копыт с копытцами, башмаков с туфельками. Они спешили в ближайшие недорогие кафешки, окучивавшие центр города своими беляшами, чебуреками, шаурмой, и прочей сдобной едой, от которой растут не мышцы, а задние тылы.
Ради такого случая каждый день с парадных дверей снимали тугую пружину, и все арестанты с узницами вырывались на волю, чтоб подкормиться.
- они сюда не заглянут? – шепнул я Муслиму, крепко сжимая в ладонях черенок штыковой лопаты.
- Не должны, - ответил он, завешивая проём лестницы какой-то ковровой дорожкой. – Они кушать хотят, проголодались бедняжки.
Минут через десять всякие посторонние шумы затихли – не случилось ни стрельбы, ни караульных криков; и мы, шагая друг за другом как воры, и оглядываясь по сторонам света в поисках врагов, поднялись на третий этаж.
Дверь комитета была заперта.
- Все ушли на обеденный фронт, - схохмил Муслим, вытаскивая из сапожка узкий витиеватый клинок с родовыми вензелями на рукоятке. – Дедушка мой его делал, знатный кинжальщик, - похвастался он.
Я тоже вытянул из кармана связку своих домашних ключей: вдруг хотя бы один из них подойдёт к замысловатому дверному замку.
Но дружок мягко оттеснил меня правым плечом:
- Не надо баловаться. Это только моя война, и если что – я за всё отвечаю.
- Ошибаешься. И моя тоже, потому что я приносил свои книжки в подобный комитет культуры, но всякий раз получал от ворот разворот. Боятся они нас, талантливых пролетариев.
- Вот оно как, - разочарованно усмехнулся Муслим, нежно шебурша кинжалом в тайниках замка. – А мне не сказал.
- Ты бы тогда мог отказаться от этой затеи. И потом долго жалел о своей нерешительности.
- Это точно. Несбывшиеся желания всю жизнь кровянят тоскливое сердце. – В железяке на дверях что-то щёлкнуло и крякнуло; а после тихонько отворилось. – Сезам, откройся!
И нам открылся пустынный мир изголодавшейся культуры. В длинном коридоре лежала только узкая ковровая дорожка: но ни одного чёрного ботинка на нём, ни одной белой туфельки. Словно бы в един миг какая-то ужасная болезнь выморила всё это сообщество пусть и не очень-то радушных, но всё-таки живых и любопытных хозяев.
- Как в морге, - очумело сорвалось с моего языка. – Кажется, что за дверками кабинетов все валяются на столах с бирками между пальцев.
Муслим на цыпочках, словно бы джигитуя, вошёл в первую же незапертую комнату. Прямо на него, исподлобья у окна, смотрело кожаное кресло цвета топлёного молока.
- Нет тут людей, можешь не волноваться, - сказал мой дружок негромко, гортанно; и почти без замаха всадил свой клинок в левую половину этого тела, вспарывая ему лощёную грудь. Внутри что-то взвизгнуло, натолкнувшись на острое железо кинжала – и наружу выскочило сердце-пружина, качаясь из стороны в сторону будто чёртик на табакерке.
А мой добрый дружок, приобняв кресло, гладил его по поникшим плечам, и жалостливо успокаивал: - Не переживай. Тебя отправят на сердечную переделку. И превратят в добротный рабоче-крестьянский стул, или в табурет с пролетарской душой.
- Ты ещё веришь, что их можно спасти?
- Верю. Они ведь не черти и не шайтаны – а просто мягкое нутро у них подъедено молью.
- Ну-ну. – Я зажал в крепком кулаке большой канцелярский нож, бездельно но остро лежавший на столе. И отправился по соседним кабинетам, чтобы вспарывать брюхо ненавистным толстопузам, кожано-велюрово-плюшевым буржуинам. Как тот самый мальчиш-кибальчиш.
- Эээ-ээй! – перекрикивались мы с Муслимом, словно два врача, делающие обход больничных палат. – У меня всё хорошо, а как ты? – Замечательно, сплошная ампутация сердца! –
Вот так, двигаясь от начала к финалу, к концу коридора, мы встретились у самого дальнего кресла, в котором заседал сам директор сего культурного департамента.
Было оно красным, совсем кумачовым: словно слёзы всех униженных и оскорблённых, конторских клерков и частных просителей, запеклись кровью на его бархатно-парчовой обивке.
- Ну-ууу – сейчас мы ему устроим резню за все издевательства над простыми людьми. – Я приложил лезвие бритвы к своей шее, и нарочито, с ехидной усмешкой хорька возле курицы, почесал им сонную артерию.
Кресло тут же, толкнувшись подлокотником, откатилось подальше к стене, на которой висел портрет самого большого начальника. Тот взглянул вниз, моргая бледными белёсыми веками, и вроде бы даже подмигнул: - работайте, братья!
Но позади нас прозвучал жёваный голосок, очень похожий на сладкий мякиш сдобной булки:
- А што это вы тут делаете?
За нашими спинами стоял пухленький конторский малыш-плохиш, и поглаживая брюшко под костюмом, смачно кушал заморское печенье, то и дело окуная его в банку с заграничным джемом.
Он, как видно, вернулся с обеденного перерыва раньше всех, и ещё не прошёлся по другим кабинетам.
Выгадывая чуточку спасительного времени, Муслим нежно взял его под руку: - Проводите нас, пожалуйста, к выходу. Мы с товарищем заблудились.
Наша доверительная беседа до самых дверей третьего этажа протекала в тёплой и дружеской обстановке. Дальше уже Муслимка бежал, а я стремглав скакал за ним через три ступени. И мы бы сразу ушли: нужно было только забрать драгоценный тубус под лестницей.
В миг, когда он оказался в наших руках, сверху раздался зубодробительный визг – а потом ошеломительный вой, раздирающий вопль. Не верилось, честное слово, что этот кургузый ротик, кушавший печенье с вареньем, мог превратиться в ужасную пасть.
- Оборотень, - только и промолвил суровый смиренный Муслим. У парадных дверей уже собирались возмущённые конторские служащие; и хоть я убеждал дружка прорываться на волю кулаками да оружием, но он сдал свой клинок, не подняв ни на кого тяжёлой руки.
Мне оставалось лишь тоскливо подчиниться своему милосердному командиру.
Нас заперли до суда в тюремном холодном каземате.
Кажется, что со мной подобное уже было в какой-то забытой жизни. Вспомнился тихий дождь за решёткой, похожий на плач безнадёжной возлюбленной – пронеслась мимо окошка парочка голубей, связанная родовой птичьей лаской. И облака такие тяжёлые, серовато-тёмные, похожие на бороду злого волшебника.
Муслим сидит на деревянном топчане, скрестив колени; и когда он двигает своими сапожками из стороны в сторону, то кажется, будто две утки качают носами друг другу.
Мою душу снедает бетонная тоска: хочется выть как от чёрного креста над безотрадной судьбой, но очень стыдно перед своим героическим дружком. – Как ты думаешь: нам грозит высшая мера?
- Может быть. Я ни о чём не жалею.
[justify] - Да я понимаю.
