- Ну что, вертопрах – не удаются тебе Янкины красивые штучки? Для лёгкого знакомства большой опыт иметь надо, белокурые волосы и смазливое личико. Уходим! – и он нежно пнул меня в спину.
Ужасно вдруг захотелось пирожков с мясом: наверное потому, что любой вокзал считается главным столовищем беляшей, чебуреков и пельменей в сметане. Но буфет был закрыт, а киоски пусты; и у открытых лотков не торговалась ни одна вездесущая бабуля. Наш посёлок оставался тих да спокоен: прыгали только ранние птахи – зеленцы, воробьи, трясогузки; да ещё лошадь во главе бесхозной телеги старчески всхрапывала во сне.
- Краси-ииво, - вздохнул Муслим. - Жаль, что я не умею рисовать с натуры. Пустовато у меня внутри с фантазией и романтикой.
Как-то уж очень быстро он перестал улыбаться; погрустнел.
- Дружок: человек – это звучит гордо, культурно, космически. Ты ни каплей не пуст, в тебе живёт творчество. Нужно ли оно окружающим людям, то дело десятое. Главное, чтоб тебе самому было от этого хорошо, как дурачку с погремушкой.
- А ты сам – радостен в жизни? Счастлив? – Он заглядывал мне в глаза с одержимостью маньяка на приёме у психиатра.
- Да, миленький мой. Я гремлю словами да буквами, и кажись, даже не зазря. Но вот поверишь ли ты, а для меня любая похвальба и слава звучат мелочью в кружке – лишь бы насердце у меня было ёмко.
Я ни словечком ему не соврал.
Был у меня случай. Шёл я как-то в погожий денёк по осеннему жёлто-красному лесу. Не по кронам, конечно, слишком высоким; я ставил ноги свои в разномастье плешивой травы. Пил не берёзовый сок, а амброзию чистого воздуха с каплями утреннего туманца. В кустах то тихо, то громко шуршали всякие муравьи, жуки, белочки, зайцы да кабаны.
Вдруг смотрю: сидит у бережка лесной речки довольный художник на своём пленуме – на плэнере. И по его радостной рожице я чувствую, что всё у него получается: краски ложатся по Леонардодавинчевски, и скоро он станет маститым великим - если не для всего мира, то для себя обязательно.
А я как раз в сей момент сочиняю стихи. И выходит из меня прямо по Александросергеевски - так что волосы дыбом встают от судьбы, которая мне теперь на века предназначена.
Дай, думаю, посоревнуюсь с художником: самому интересно – что важнее для вечности, кисть иль перо? - И на каждый его прелестный мазок, я трепетно слово бросаю: мои буквы вперемешку с разноцветными красками летят во вселенную, то визгливо крича, то утробно подвывая. Лес – струнный оркестр – ветром подыгрывает им по зелёным веткам; река – струйная музыка – то арфит по жёлтому дну у песчаного плёса, то контрабасит по перекатам, где заморели скользкие брёвна. Солнце – алый барабан – бьёт по темечку золотыми обжигающими палочками; и я медленно но верно теряю сознание, падая на руки своей поэтической музе. Наяву или в обмороке, на земле или в сини небес, вижу как художник валится вбрык рядом с мольбертом.
И из наших уст вырывается славящий возглас – уррра!
- Вот так-то, Муслимка… Извержение из себя вдохновения – хоть ли на холст, на бумагу – в сотню раз мощнее любых телесных оргазмиков. Ты береги в себе творчество – не поддавайся паскудной лени и зелёной тоске.
- Я очень стараюсь, Юра. Ты давно меня знаешь, я сильный мужчина – но мне тоже иногда нужна подпорка, чтобы не упасть. -
Я посматривал на своего дружка, пока мы ехали на электропоезде; и любовался им.
Счастливы люди, умеющие превратить обычную рутинную работу в праздник для сердца. Тогда не только тело, но и душа приобретает новые навыки, пользуя от жизни хитросплетения опыта, чреватого синяками да шишками - и творчества, приносящего радость в суету будней.
Один работяга, возвращаясь устало домой, прикладывается к бутылке, утишая свой трудный день лёгкой водочкой. Другой тупо садится к телевизору, как гнилые орехи щёлкая новости, сериалы, развлекухи. И в подобной серости бытия проходит - нет, пролетает на реактивном истребителе - великая жизнь, данная богом для благих целей. Исчезла, сгинула; да была ли она?
- Ещё бы! конечно! - ответит мне мой дружок. - Я каждой жилочкой чувствую её туго натянутые струны. Подожди немного, и я сыграю на них новую чудесную мелодию на удивление всем. – И он не врёт. -
Для него сварить какую-нибудь конструкцию из металла – всё равно, что композитору сочинить музыку. Наш Муслим, вдохновенный сварщик, сразу же предлагает на выбор с десяток проектов. Хотите ли армированный пояс для опоры высотных башен? или может быть, причудливый остов под мраморные колонны? - будет. Создаст он из многотонного железа любую замысловатую скульптуру - так же легко, как трёхлетний сорванец складывает на полу свои детские кубики. И что интересно - с тем же восторгом познания, будто впервые приложил к труду свои крепкие руки.
Наш товарищ Муслим не гонится за деньгами. Живя с женой Надиной и тремя ребятишками в среднем достатке, обязательно часть рубликов выделяет на живописные и зодческие журналы. Всю свою семью заразил он эпохой Возрождения, и теперь его жёнушка лучше поваренной книги знает тонкости готического стиля архитектора Гауди, и как любящая женщина разделяет мужнее увлечение райскими полотнами Боттичелли.
А чего ей не радоваться семейному быту? не любить свой тёплый домашний уют? – Муж не выпивает даже по праздникам, дети учатся хорошо, все одеты да накормлены.
Вот так Муслимка сотворил свою счастливую жизнь, слепив её из мелких камешков нежности, добра, милосердия - которые не всякий прохожий разглядит под ногами. А то и поленится, побрезгует из грязи поднять.
В нас самих, в людях, живёт червоточина лени, скуки, тоски. Пока мы малы, дети ещё - то и она хиленькая. И червишки в ней копошатся мелкие, размером с навозных опарышей. Но они растут вместе с нами, к зрелости превращаясь в отвратительных гадин и скользких монстров - они будто удавы заглатывают нас целиком. И уже мы, люди, живём внутри наших суетных пороков, догнивая в их жадной утробе.
Но забвение не грозит увлечённым и творческим людям - таким, как мой добрый товарищ. Я уверен, что он сложит свою бессмертную симфонию железа и красок. Он оставит потомкам славное имя, а не холодный могильный кирпич.
- Юрка!.. Юрик, тебя что – выносить? –
Голос Муслима прорвался в мои уши, как свинцовая пуля в воздушный шар. Мою голову даже тряхануло туда и обратно, от наплыва тёплого кислорода из уст товарища.
Оказывается, мы уже приехали; а я немножко приснул от своих добродушных фантазий. Интересно: почему когда в мысли лезет всякая непотребная мерзость, то не спится? - а в прекрасном расположении духа я отлетаю к райским садам, словно в коконе танцующих ангелов.
Времени было уже к полудню, судя по солнечным часам в небесах, и их теневому отражению на асфальте. Поверит ли кто, но у нас с Муслимом не нашлось ни наручных часиков, ни в кармане будильника. Мудрые люди болтают, будто бы безвременно живут только те, кому хорошо в личной, рабочей и общественной жизни. Дай-то бог.
- Ты адрес помнишь? Не заблудимся?
- Помню. Центр города – а там спросим у аборигенов. –
Аборигены, суть старожилы, это те кто давно живёт на одном месте. Их вечный путь: утром на работу, вечером с работы – и в выходные дни погулять с семьёй по собственному ареалу обитания. Есть ещё отпуска, когда можно вырваться в санаторий по путёвке, или на курорт диким способом. Но всё равно мы все старожилки на этой замечательной планете, потому что до Луны – и тем более, до созвездия Андромеды – ни рукой, ни ракетой пока не достать.
Газеты болтали, будто бы какие-то иноземцы высаживались на земной спутник, и даже фотографировались с флажком – но потом все россказни оказались бравадой, пустым фанфаронством для галочки, как и всё в этом картонно-плюшевом заграничье.
- Как ты думаешь – а за рубежом существуют комитеты культуры? и как там вообще выживают таланты, творцы, созидатели?
- У кого деньги есть, тот и пробивается в культуру. Я слышал, что они даже какают в музеях на тарелочку, и называют эти какашки застрелляцией. –
Ну и правильно: от таких музейных экспонатов застрелиться можно. Непонятно: то ли смотреть на них, то ль нюхать с наслаждением маньяка?
Муслимка сказал мне на днях, что у каждого гения только один или два настоящих шедевра – а остальное его творчество лишь подобие самому себе. Я сначала заспорил с ним, приведя в пример разностороннего и неугомонного во всех видах искусства Леонардо да Винчу. Но теперь тоже склоняюсь к этой ангельской мысли.
Почему ангельской? – потому что если бы все гении опрастывались одними шедеврами, то само б творчество обесценилось. Произведения тогда станут нетрудоёмкими, без пота и крови, ярости и милосердия. Скрипач просто приложит скрипку к своей шее без вдохновенного сердца, без резни смычком по шейной артерии – но из-под его пустяшных рук и прободейной души всё равно польётся шедевральная музыка. И критики будут твердить, что ей цены нет, как той самой какашке на тарелочке – а я, привыкший уже к гениальности окружающего мира, истово и искренне им поверю.
- А ты слышал, как восторженные люди плевали в стакан одному живописному мастеру, с харчой и соплями – и он потом всё это выпивал для прочности своей души?
- Да нет. Он это делал для рекламы и заработка. Ну и чтобы остаться в истории искусства, пусть даже таким грустным, печальным образом. –
Творить ради денег. Интересно: кто прав из творцов – те, кто говорит, что настоящий художник должен быть голодным? или кто на стороне сытости души и желудка?
Я знаю одного живописца: его часто показывают по телевизору, и пишут о нём в журналах. Думаю, что он давно уже стал ремесленником, кустарём, но никак не талантом. Он долго учился у своего седого учителя: и наверное, подглядел исподтишка, как тому стало сыто, тепло и комфортно – когда тот стал рисовать портреты разных начальников, депутатов, епископов и политиков.
Седой учитель писал их с обаянием красоты, совершенства, чести и благородства – а его портреты в обмен на безыскусную лесть одаривали художника добром этого мира, в прямом и переносном смысле.
[justify] Вот ученик тихо стоял, исподволь, за альковом своего учителя, дыша духами денег и туманами золотых обещаний. Он носом и желудком чуял, что именно так и нужно творить своё художество - не
