- Для меня все люди на свете равны, - продолжил Муслим, раздумчиво глядя то в мои глаза, а то на зарешёченное окно. – И если ко мне за сварочной работой придут токарь с министром, то я приму их по очереди, но не по должности. А чиновники ужасно подневольные люди, рабы при власти. Мне их жалко.
- Хорошо, миленький. А вот если они заявятся не за сваркой по железу, а за талантом со своими стихами, музыками, картинами? то как их тогда принимать – в очередь, или по вдохновенному дарованию? за тело иль за душу?
Тут мой дружок хищно вытянул свой кинжальный кадык, и стал похож на гусиного вожака, у которого в побитом стаде остался только один ослабленный и бестолковый гусь. – Значит, ты считаешь, что в искусстве нет равных людей?!
- Ни единого. Только противоположности – таланты да бездари. – Я говорил с особой убеждённостью, поскольку причислял себя к первым; ну и своих друзей тоже.
- Так вот почему ты борешься с комитетом культуры – чтобы расчистить себе дорожку. – Муслимка злобно покачал носом из стороны в сторону: прямо уже не гусак, а чёрный орёл.
Мне почуялась угроза в его словах, и я поспешил обелиться:
- Врёшь - не себе, а для всех нас. Потому что считаю своих товарищей достойными высоких отличий.
Тяжкий болезненный вздох вырвался из его здоровой грудной клетки. Он посмотрел на меня как хомяк на семечку. – Ты значит, пошёл со мной в бой ради денег, а не жизни на земле?
- ну да, - в моём тряпошном голосе тихо ныло разочарование, плакала обида. – Я думал, что мы сначала продавим твои холсты, потом мои книги; и пойдём семимильными шагами по всему миру, как Гулливеры.
- Вот же ты гадёныш: и жадный, и жалкий. Ругаешь чиновников, а самому лишь бы набить кошелёк. – Мой бывший дружок потерянно махнул на меня рукой, как на похищенный из кармана червонец; и добавил: - Я больше не буду с тобой водиться. –
Уже подступала тяжёлая ночь; и в её руках погрякивала кувалда вселенского зла, разъединившего наши сердца. Мне было обидно – ну что тут такого, если человек, заслуженный рабочий мужик, желает пробежать по планете со своими рассказами и романами, которые посвятил прекрасной любви и лучшим друзьям?
Ну да, конечно: к сему я ещё деньжат немножечко прихвачу, и золотишко нашару. Ничего не поделаешь – нам, гениям, это положено.
А Муслим отвернулся к стене, и посапывал заложенным носом; он видно, простудился, но не хотел высмаркиваться в рукомойник. Он жестоко тешил тишину, памятником вознесённую меж нами. На обелиске сего дружеского надгробия сияла звезда наших прежних трудовых свершений, и своими острыми иглами шпыняла под рёбра.
Обретённый друг не мог мне простить жадности, скупердяйства: и наверное там, у стенки, подбирал ещё слова из русского языка как бы побольнее меня оскорбить.
Самое тяжкое деяние на белом свете – это мириться двум близким людям. Язык просто не поворачивается во рту, чтобы попросить прощения. Потому что в голове бьётся лишь одна мысль – ну как же он родной, такой любимый, не понимает, что ближе у меня нет никого в этом мире? как же он сам, бессердечный, первым не просит пощады?
И тогда уже приходит суровый, почти смертный ответ на все эти вопросы – да он же меня просто не любит, как люблю его я. Я. Я!
Дружба – это та же любовь. Только настоящая, безо всяких объятий да поцелуев. И мужику с мужиком тяжелее, чем с бабой: если возлюбленной дролечке ещё можно показать свою слабость и молить о прощении, то перед дружком нельзя повиниться даже у края бездонной пропасти. Ведь вчера ещё лазали по железным балкам на высоте огромного элеватора – а сегодня вдруг заканючить – прости и спаси меня, друг?
Да не бывать этому во веки веков!
Вот и пролежали мы с Муслимом до утра, так и не смежив глаза, но и не проронив ни полслова. Тёплых, желанных, невыносимых для уязвлённой гордыни.
А на следующий день наша неизбывная ссора сама легко сгинула без следа.
Дело было так.
С утречка мы позавтракали своей невкусной баландой, тихо мечтая о горячем свёкольном борще с жаркими чебуреками. Крысёнок опять прибегал, и теперь уже мы покормили его с двух рук – каждый из нас пытаясь отдать ему свой лучший кусок, но при этом стараясь не касаться друг дружки даже рукавами рубашек.
Мы величественно тешили свою гордость; как два короля, наголову разбитых на поле боя, но всё равно не готовых к капитуляции.
После хилой тюремной бурды мне снова захотелось покушать. И чтобы не урчать сердцем да животом, я достал из нагрудного кармашка, где меня недообыскивали, маленькую записную книжку с крохотным карандашом. Почему-то, я уже замечал, на голодный желудок быстрее слетаются разумные мысли: вполне возможно, что в отсутствие перерабатываемого гавнеца, для их крыльев свободы в теле становится больше, и смрадной вони поменьше.
Вот Муслим от обиды назвал меня скаредным жадиной: мы таких в детстве обзывали – жиртрест-комбинат, две сосиски да лимонад.
Но разве ж я похож на жиртреста? хотя бы душой?
Я вот дома, в посёлке, сижу и радуюсь, что завтра на шабашке заработаю лишний червонец. Уже прикидываю барыш, и на какие подарки для Олёны и ребятишек я его потрачу. И хоть мне придётся повкалывать в десять раз более, чем настоящему толстопузу за свой миллион – я всё равно счастлив, совсем не завидуя тому дурачку. Потому что из простого червонца могу сотворить семье праздник – цветы, платьице, и игрушки; а толстопуз со своим золотом уже всем пресыщен, невоздержан как прорва, и тихо подыхает в тоске, без мечты.
Так разве ж я жадина?
Вот тут, в миг своих обиженных размышлений, я и услышал восторженный клич Муслима – к которому, со всех сторон окружённому зубодробительными врагами, на подмогу явилась небесная рать:
- Юрка! Ты глянь только, кто к нам пришёл!! –
Я резво подбежал к окну, взобрался рядом на стол, по пути сметя всю посудку; и тоже подтянулся на руках, выгадывая в маленьком окне хоть краешком глаза.
Боже мой! – там внизу стояли наши миленькие и родненькие Олёнка с Надиной, держа за лямки туго набитые сумки, наверно с продуктами. Я от голода и ласки всё успел обозреть: тяжёлые сумяры, и тревожные лица наших возлюбленных.
- Что?! Что? Не слышу! – кричал им Муслим, долго кричал; а потом попросил меня нежно, как кролик удава: - Юрочка, наклони пожалуйста, спину! Попробую открыть форточку.
Я, конечно, подломился под друга; и вознеся его на плечах, маялся от нетерпения с неизвестностью – что ему сказали, и что же он им ответил.
- Фуууу, - наконец-то слез он с меня, весь запыханный, кипящий как чайник, но ужасно весёлый. – Весь посёлок готовится нас спасать, радуйся.
Но меня волновало не это: - Олёнка обо мне что-нибудь говорила?
- Ага, - усмехнулся он, счастливый словно огнь в крематории. – Дурак, мол.
- Дурак или дурачок?
- Ну, дурачок – разница небольшая.
- Нет, братец – шалишь. Большая разница в этих словах. –
Я только увидев Олёну, там за окном, почуял как тоскую о ней. Мне моя сердечная маета вдруг отозвалась серьёзной болью – но радостно, сладко. Даже в дыры от ревности – как она без меня теперь будет? и с кем? – сквозит освежающий ветер. И его жгучие крупицы, прилетевшие на тумане ревнивых гаданий, как осиные жала впиваются в кровящую плоть.
Я каждую ночь о ней думаю – и не могу, не стараюсь заснуть. Ворочаясь из стороны в сторону в потном дурмане, рисую видения нашей счастливой жизни – и как оно сталось бы дальше, если бы не эта подлая разлука.
Мне ужасно хочется увидеть её: и бесстрастным голосом, словно бы всю любовь уже позабыл, бросать ей упрёк за упрёком, да потвёрже, пожёстче. Чтобы они острыми гранями своих обид резали это красивейшее лицо с голубыми глазами и монгольскими скулками, этот надменный, с лёгкой горбинкой нос – как будто в степной хате её блудливой матери сладостно провели свои ночи вместе и скиф, и хазарин. А рыжины и веснушек, наверное, подбавил заплутавший на просторах жестокий плачущий викинг.
Я думаю о ней, каждую ночь – и надеюсь, что она обо мне тоже тоскует. В моей памяти её синий взор, который я слишком боялся поймать своим гордым взглядом после возвращенья в посёлок. Я просто сам не хотел быть пойманным, как влюблённый мальчишка – и то и дело опускал долу очи.
Я слышу её материнский голос – она словно бы зовёт меня кушать; а я по-пацански упрямо противоречу своим уже взрослым баритоном – не хочу! ты меня обидела, и теперь я умру от голода назло тебе. – А она будто бы гладит меня – то по плечу, то по макушке, до которой едва достаёт; и уморенно от моих выкрутасов покачивает головой – миленький мой, нельзя так ослиться, а то ведь у меня и терпенья не хватит.
Да, милая – я осёл. Самый настоящий ишак с длинными ушами, и крикливым пронзительным голосом. И хоть я снаружи никогда не кричал, был спокоен – но внутри себя визгливо упрекал тебя за те глупые сплетни, грязные фантазии, которых наслушался длинным ухом от своего второго, порочного я, коего зовёшь ты любимым Ерёмушкой. Его ядовитый язык смачно плюнул мне в душу горячими мыслями, беспардонными думками, и бешеной памятью.
Ах, как я ненавижу и обожаю свою проклятую память! За то, что то и дело, из мига в миг, без мгновенья простоя, как одержимый трудяга возвращает тебя в мою жизнь. Я бравирую собой, памятливым, представляя как ты меня тогда любила, единственного на свете – и мне уже кажется, что несмотря на все разлуки, времена, имена, расстоянья, ты должна обожать меня ещё крепче. Даже яростней, злее на судьбу – ведь любимого нет теперь рядом, и боль, тяжкая мука гноит твоё сердце.
И моё тоже - потому что если вдруг я ошибаюсь?! и это только моя память за время разлуки обшилась железными латами, сквозь которые не выветрится ни одно воспоминание о тебе? - Может быть, твоё манящее сердце похоже на ветреный дом, на мельницу, которая всем радостно машет руками - облакам, солнцу, небу, и проходящим бродягам.
Ты ведь всегда была приветлива к людям – ты свет в оконце для многих.
[justify] Пробегали дни, проходили недели: кажется, будто бы весь посёлок побывал под нашим окном. Даже недруги забредали отметиться, понимая, что им тоже когда-нибудь понадобится человеческая помощь – ведь один в поле воюет только в самовлюблённой
