Наверное теперь, когда он пробился к сметане и сливкам, как жирный кот на коврике у молочника, ему и в самом деле приятно жить на ладонях у хозяина.
Но ему ужасно жить под спудом осознания, что он стал чертовски бездарен, и продал свою душу дьяволу золотого тельца.
- Удивительно радостно идти по просёлочной дороге с почти пустым рюкзаком за плечами – в нём только подчерствевший кусок хлеба да фляга с водой. Да ещё ручка – и тетрадка в линейку, на листах которой сегодня записаны чудеснейшие стихи, пришедшие в голову от маетного кружения вокруг хранителей, ангелов – бесстыжих и разнузданных грёз!
- Дружок, да ты не заболел ли? Вокруг чужие, незнакомые люди – а ты передо всеми так открываешься, доспехи снимаешь. А вдруг у кого-то прямо в сердце кинжал?
Муслим и вправду потрогал ладонью мой лоб; а потом со смехом отдёрнулся, словно обжёгся:
- Мы пришли, Юра. Вот наш комитет Культуры.
Это старинное здание из монументальных блоков походило на египетскую пирамиду. К тому же вверху, над эркерами выдвинутых окон, нависали какие-то крылатые горгоны. Может, это были и благопристойные херувимы – но уж больно востроносенькие и ушастые. Хотелось даже спросить: - а почему у вас такие большие зубы да когти?
Но ведь встречаешься с человеком, или со зданием, всегда по наружней одёжке, а провожаешься с ним по внутреннему уму: и поэтому мы не очень-то напугались серо-громоздкого великолепия культурного комитета.
И всё же: если поначалу нам и мечталось открыть тяжёлую административную дверь прямо ногой, словно гениям искусства – то потом пришлось оттягивать её вдвоём, в четыре руки, потому что уж больно жестокая пружина удерживала её от входящих людей.
- Неужели и чиновники так же входят на работу по утрам? – негромко хмыкнул Муслим, погладив усы.
- Да ну, - отмахнулся я слегка онемевшей рукой. – Для них обязательно есть чёрный ход.
Мы вошли.
Широкая лестница, три этажа. На верхнем было тихо, будто в саркофаге. Казалось, что народ похоронил высшего правителя, и теперь замер в ожидании – назначат ли им своего князя, или бог спустит с небес инопланетного витязя.
Длинный коридор устилала узкая ковровая дорожка серо-буро-казюльчатого цвета. Те, кто считал себя достойными, гордо и вальяжно шагали посредине её узорных фигур; их голоса отдавали приказным тембром металло-прокатного цеха. Остальные, особенно маленькие дюймовочные клерки и секретарши, старались жаться по стенкам, и молчали, воды в рот набрав.
Я затормозил на пороге, не зная, куда мне податься – по центру иль на бочок; но Муслим, зачем-то потрогав голенище сапожка, взял наперевес свой тубус как жёрло пушки – и шагнул напрямик.
- Как называется наш отдел? – тихо спросил я, стыдясь нарушить иерархию монументальной пирамиды.
- Нам нужна живопись и скульптура, - гортанно ответил мне товарищ Муслим, словно призывая в революцию с крыши ржавого броневика. В нём и на йоту не было сомнений, что несмотря на коррозию брони, его снаряды ещё ни толечки не отсырели.
Ох – подумалось мне. – Если мой дружок закусил удила, то быть битве Мцыри и ягуара.
- Только ты не особенно там, - попытался я успокоить его воспалённую гордыню таланта и созидателя.
- Не я это придумал. – Он даже не оглянулся на меня, со стыдом волочащего ноги. Он не хотел никого обижать, оскорблять, и поэтому уворачивал свои широкие плечи от идущих навстречу. Они же посматривали на него с сословной надменностью, словно эта ковровая дорожка считалась классовой отметиной.
Тут вдруг из одного закрытого кабинета, довольно далеко от нас, выскочил молодой парень, встрёпанный чудик в очках, и громко возмутился вовнутрь:
- Вы меня уже мурыжите пятый год подряд! Когда я к вам впервые пришёл, то услышал кучу комплиментов и похвал о своём таланте! Но за всё это время не увидел даже тоненькую брошюрку со своими стихами! Лицемеры – тьфу! – и он действительно смачно плюнул на то, что находилось в этом кабинете.
В ответ оттуда прозвучал тонкий голосок, похожий на осколок хрустального бокала: - Молодой человек! Я вас очень уважаю и даже люблю! Ну пожалуйста – потерпите ещё немножко, самую чуточку! -
Муслим обернулся ко мне; и я узрел, как злым огнём полыхнули его всегда добрые, милосердные очи. – Это не мы, а проза и поэзия, - грубо буркнул он, зажёвывая слова вместе с усами меж белых зубов.
Хрен редьки не слаще – подумалось мне. Я своим заячьим хвостом чувствовал, что подступает великая безрассудная битва. Понятно было, что этот комитет ну никак не потянет против нас, высотных монтажников – даже если вытряхнуть в коридор всё мужское население. Муслим меж пальцев гнёт шиферные гвозди; а эти мужички тяжелей авторучки ничего не держали.
Но ужасно не хотелось скандала и драки – потому что я по жизни не страх господень. В моём сердце теперь свободно уживались двое: порывистый бунтарь на паях с ласковым соглашателем. И если первый резво звал в революцию, то другой его мирно успокаивал, что всё в жизни наладится само собой, без нас.
- Муслимка, а может быть мы проскочим? Ну не могут же они тут всех отфутболивать – иначе какие же они слуги народа, если гребуют народным достоянием.
- Знаешь, Юра: а я вот именно тут, сей миг, почувствовал себя настоящим творцом. Я не зря живу в этом мире, миленький мой.
Мои волосы поднялись дыборком, как у волкодава над падшей добычей. В един миг пропали стыд с неловкостью, какой-то позорный зажим между губками моральных тисков; и мне вдруг страшно захотелось защитить дружка перед любыми невзгодами. И чтобы он наяву это всё видел, а потом сладостно и горько всплакнул над моим бренным тельцем.
Я легко и свободно толкнул без стука дверь, над которой висела табличка, что это та самая – Живопись и Скульптура. Именно ею восхищались папские кардиналы, легаты, нунции и помпунции – если я, конечно, правильно их называю. С тех далёких веков Возрождения души и искусства прошло так много столетий, улетело в бесконечность так немало пространств, что некие бессмысленные слова и должности уже совсем подзабылись.
За дверью нас учтиво, и даже радостно, с восхищением сердца, встретил как раз такой седеющий помпунцый. Вообще-то, после буквы – ц – надо писать букву – и; но он был так румян и круглощёк, что мне захотелось выделить выпуклостью его обаятельное лычико.
- Добрый день, молодые люди! Очень рад вас увидеть на своём художественном симпозиуме. – Слегка съюморив, чтобы разрядить наши заряженные намерения, он чуточку посерьёзнел:
- С чем пришли вы ко мне?
Муслим коротко взглянул на меня – не пора ли?; и я кивнул ему согласно – пора, бей с обоих концов тубуса.
Тогда мой дружок рывком снял шляпу со своей картонной трубы, и не таясь, вывалил всё содержимое прямо на пол. А так как мы даже не присели, то с высоты нашего мужицкого роста все картины Боттичелли, Рафаэля, Рембрандта, Веласкеса, и прочих олимпийских богов, разлетелись по всей комнате – шпыняя кабинетную пустоту своими жгучими глазами, острыми носами и гордыми подбородками.
Восхищённый помпунцый только лишь ахнул:
- Ах, какая красота! Да вы настоящие гении!
Сам ты гений – обиженно подумалось мне почему-то. – А мы творцы, таланты и созидатели, потому что всё своё добываем потом и кровью.
- Ловлю вас на слове, - подковырнул Муслим, нежно подталкивая к помпунцыю сапожком свои нахваленные полотна. – Когда вы их выставите в картинной галерее?
- Да ну что вы, молодые люди! – Вот тут и проявилось истинное нутро кабинетной казёнщины. – До настоящей выставки ещё очень далеко. Сначала надо представить холсты на культурный симпозиум художественных мастеров, чтобы они дали оценку творениям. Потом нужно зарезервировать место на вернисаже, где ожидается ещё очень много молодых дарований. Ну а после уже, в самом окоёмочке всех трудов, обязательно нужно получить экспертный допуск о том, что данные произведения не содержат фривольного или ненормативного подтекста.
- Порнография, что ли? – радостно перебил я помпунцыя, с надеждой вывести его из чиновничьего равновесия. – Голые бабы с раздвинутыми ляжками?
Муслим с улыбкой взглянул на меня, прикрывая ладонью рот; и отвернулся, потряхиваясь в сдержанном смехе.
А помпунцый возмутился грозно:
- Молодой человек – вы находитесь в культурном заведении нашего города! Выбирайте выражения.
- Ну а чего вы заладили: сходите, подпишите, договоритесь. Как в той сказке – бабка за дедку, дедка за репку. Сами-то будете что-нибудь делать для гениев? или только штаны протираете?
Я уже понял, что ничего нам от этой болтовни не обломится, и поэтому грубил напропалую, до униженья.
- Штаны, говорите? А вы сами не думали, сколько сил мне приходится затратить, чтобы согласовать, уговорить, добиться? Вас таких много, вдохновённых талантом – на стройках, в полях, на заводах и фабриках – вы настоящие труженики. Приходите домой с работы спокойные, с осознанием выполненного долга! – В его глазах горела и зависть, и одновременно злоба к чужой устроенной жизни. – Я же, конторский бегунок по вашим дарованиям, приползаю к жене и внучатам досмерти вымотанный указаниями начальства, и его высокомерным пренебрежением. – Он поник, а седые волосы его растрепались, закрыв грустные, и может быть плачущие глаза. – Вот и вы меня презираете, или даже теперь ненавидите.
- Простите нас. – Муслим опустился на колени перед этим униженным уже стариком, чтобы собрать свои разбросанные картины. Его пальцы тряслись, и никак не могли попасть в жёрло тубуса; хотя ещё вчера он за три минуты обваривал кольцо большой железной бочки недрожащими руками.
Мой товарищ ушёл тихо, стыдливо оглядываясь и прикладывая руку к сердцу, как будто мы с ним оскорбили девичью невинность. Я же нарочно грякал башмаками по полу, совсем не понимая этих душевных изысков.
- Ты чего это распотрошился перед ним, словно цыплёнок табака? неужель жалко стало?
- Пойми – он старый больной человек, аксакал. А работает в этом кабинете на износ, как вьючное животное.
[justify] - И ты поверил лживым
