тихой цапай прошмыгнуть во двор чужой, чтобы своей честной лапой лапать яблоко с дырой ..., а дыра образовалась, когда кистью рисовалось что - то вроде червячка у подножья черенка; неизвестно никому для чего художник смело червяка с дырой умело в дни восторга рисовал.
Петя, Петя, ай - яй - яй, как же это так случилось, что вот честный пионер, а в чужой он сад пролез, как художник на пленэр, а ведь, вроде, не подлец, это ж надо же, пипец! Вон, уставились ребята и с презреньем воровато взгляд упёрли - устремили прямо в петинин конец - им бы яблочко, не скрою, тоже с яблоньки сорвать и, соврав, его поесть... Петю сторож крепко держит, как и ветку рукой левой, потому что правой сторож держит Петю, наконец.
Петька, ветка... - всё смешалось, кто тут вор, а кто позор, кто укор, а кто..., это знает лишь художник, его кисти и мазки; знает также, может, холст, потому что не женат и поэтому не прост; знает дождик - он художнику в четверг обещал не мокнуть, значит, в пятницу схватили Петю с яблоком внутри и со сломанною веткой веткой прочь поволокли.
А ведь Петя, право, помнил, как он с мамой и под солнцем и на пляже у воды, то есть, значит, сине море, правда, море было Чёрным, но ведь синее же лучше - отраженье синевы, а то вздумают, что ночью проводили Петя с мамой свои ласковые дни. Петя в трусиках стоял рядом с мамой и за щёки, щёк у Пети целых два, яблочко зубами драл, язычком же подправлял, так наш Петя познавал, как кусать зубами, драть, ну, а так же как кожурку нежно снять, если в жизни вдруг придётся, а не только красть и врать, вот что значит сьесть ведёрко яблок нежные тельца и ни дрогнет даже мускул губ у Пети молодца, - вот что Петя вспоминал, когда сторож его веткой с веткой поволок - погнал. Петя головой поник, видно, стыдно ему стало, так коровы их склоняют, по траве гуляя стадом.
...
Пётр тщательно перевязывал, сложенные стопкой, книги. Так художник перевязывает дитя своих вымыслов... Его точные хладнокровные движения говорили о том, что у юноши немалый опыт по связыванию детей мысли, вымыслов, помыслов... Он давно уже набил руки в этом деле..., а дело это, по мнению Петра, не хитрое, не требует ни силы мышц, ни силы слов - знай: книги - книжечки верёвочкой в петельку да затянуть потуже, чтоб не раскрылись книг обложки, как рты детишек для еды на ложке или оратора рот зря не тараторил больно вольно; узлов побольше навязать, чтоб книги можно было взять и до помойки хладнокровно все мысли - помыслы донесть. Да, мысли кто - то до людей доносит, а кто - то мысли на людей доносит; а Пётр наш, ну, прямо паж ! так он давно уж навострился всё доносить пока не брился, мы ж знаем, юноши не бреются ещё, а если что, так: " я в помойку их несу " - с улыбкой скажет Пётр хитро, заделавшись в лису в лесу... Наш Пётр очень даже стойкий - донесть идеи до помойки ему не стоит ничего, он может даже и бесплатно отправить мысли, отравить, а если надо, раздавить, как летом гусеницу гусеницей танк; да, Пётр вовсе не простак, ему в рот мысли не клади, он может сам легко родить, а если надо, и донесть..., ему известна даже лесть, хотя он юноша пока, но словом так намнёт бока, что мало точно не покажется, так гусеница по асфальту маслом мажется, когда Петром с улыбкой давится.
Пётр так заботливо о книгах суетился, что не услышал, как раздался колокольчик - кто - то в дверь звонился, но юноша наш с книгами возился, верёвочкой потуже их связать стремился - такая вот работа - работёнка у взрослого Петра, а не ребёнка. Раздался в дверь звонок опять и Пётр только вот сейчас его услышал и пошёл дверь открывать, как - будто рот с зубами, языком, который может говорить; Петру дверь больше нравится закрыть, чтоб лишнего не смог наговорить. Дверь - рот открылся..., на пороге стояла петина любовь, такая милая, худая и в красном платьице..., она, она его смущает, она в нём кровь девятым валом в груди худой и плоской каким - то чудом поднимает; она одним своим лишь видом его к себе магнитом тянет. Магнит тот - губки и глаза..., ах, Пётр книг не вспоминает - такая вот Петра душа: его страсть тела больше дела к себе влечёт - как хороша! Да что там книжки, если страсти Петром владеют больше слов, вот гляньте на его улов: заплыла рыбка на квартирку - и бац ! закрылся двери рот... Так хищной рыбки гильотиной рот закрывается без слов, как только, пусть и даже с тиной, там рыбка тенью заплывёт. Петру любовь по барабану - ему лишь страсть мила одна; он рыбкой сам заплыл в рот страсти, дрожа приятной дрожью, и ради этого готов заговорить красивой ложью и в нежных ласках утопить. Топить Петру не раз бывало слова и мысли приходилось, он рук на это не жалел; а уж во страсти не пристало тем боле прятать своё жало - жалеть не в правилах Петра, ага, а вот его рука уже так смело у бедра: плывёт по линиям, ладонью силуэт рисуя, чтоб очертив абрис по телу, взорваться в страстном поцелуе. Вот ради, собственно, чего все эти игры про того, кто составляет образ страсти, игра в любовь лишь ради...
...краски... художник подбирал, чтоб яркий образ поцелуя в объятьях страсти засиял.
" Для этого нам, значит, надо " - художник мысль так продолжал - " на фоне тёмной краски сюжет любви отобразить..., кхе - кхе, погода что ль такая, всё кашляю слюною на мольберт, всё тороплюсь, всё впопыхах..., ох, всё ж слюна попала в образ, открывшему свой рот для " Ах "..., - такая, право, неудача, и хорошо, что только образ, а то бы дал мне прямо сдачи и где бы я сидел сейчас..."
( Вот так порою жизнь в картину плевком случайным упадёт; пройдя через мозгов рутину, обратно истиной придёт. Казалось, что там, ну, случайно, художник плюнул - не святой, а что в лицо, так это ж образ, всего лишь образ - не живой... )
Пётр
Ты что плюёшься, я ж люблю тебя.
Ты видишь, как крепки объятья,
Так при прощаньи даже братья
Не попрощаются, любя.
Я только в губки нежной страстью,
Чтоб языки сплелись в объятьях,
Чтоб мы, как - будто оба братья,
Не попрощались, не любя.
Девушка
Зачем прощаться, если можно
Любить тебя мне осторожно
И целовать за здравье уст.
" Прощай " как повод сказать " Здравствуй! "
" Во - во, уже как - будто лучше, вот некий образ вписан в холст " - так за мольбертом думает художник - " ...сюжет не прост... "
Во страсти Пётр прижимает свою любовь к себе, целует. Она ж на цыпочки встаёт, чтобы ко рту Петра прижать до поцелуя жадный рот. " Вот урод ! " - она рифмует про себя, но всё равно его целует, как целовала бы любя, так роза терпит звук шмеля, когда её он нежно треплет, пыльцу на лапках унося.
Цвет красный платья и рубашки чёрный цвет скрестились кисточкой и краской - на холсте в страстном поцелуе он и она соединились: с чёрным красный, - художник на мольберте кистью водит туда сюда - малюет, значит, и за мазком ещё мазок...
" Как в поцелуе сладко - сладко, давай ещё один разок " - от удовольствия добавки Пётр просит, он под хорошего немного косит, коса траву так летом косит, чего не сделаешь для тела: " А, целовать, так целовать, пока даёт мне, очумело. " Он в поцелуе с ней застыл, питон так душит жертвы тело и ждёт, так Пётр ждёт от поцелуя чего - то большего, в такие годы поцелуй лишь только повод, да, так овод...
" ...рисуй, рисуй " - себе под нос бормочет...
...но хочет Пётр тайных ласк, но он ещё не ловелас - ему наука не даётся, всем телом к ней он тесно жмётся..."...ну, раз сама ко мне пришла, так, значит, тоже больше хочет..., ну как её мне раскрутить ! " - Петру любовь, как по стакану пустому ложкой ударять - воды в пустом не замутить, ему плевать на все приличья - он с ней и больше никого, и он горяч от поцелуя - всё тело распалилось жаром... Он платье хочет с неё снять, но платье, красное пожаром, как - будто бы прилипло к ней - ни взять, ни снять - ну хоть убей ! Змеёй себя он ощущает, а рядом красный воробей так смело жмётся к его телу, не зная дум его о ней. Он снять рубашку с себя хочет..., но это как тьму сдёрнуть с ночи...
" Так, кхе - кхе, вот тут ещё чуток, ещё на губы кинем краски..."
..." давай ещё один разок... "
"...ну, хорошо, ещё мазок... Так, отойдём и поглядим, всё ль как задумали, а вдруг, что если что - то не по плану, ведь молодым по барабану - им страсти больше подавай, природа ими управляет, а что прилично, это знает, кто страсти тела не познал, природе дани не отдал, а как отдаст, так сразу дани готовить станет в тот же час - чего за рабство не претерпишь, чего за рабство не отдашь."
Стремлюсь я к прозе что есть силы, но рифма, словно сено вилы, меня цепляет, вороша, и ни на грош, и ни гроша от рифмы, как от палача, не уберечь, похоже, шею - топор стиха повис над нею, он рифмой - лезвием с плеча..., вот я про это и имею языкотрясные слова..., чего не скажешь сгоряча, когда язык, как - будто швабра, весь мусор рифм сгребает в сор - вот и скажи, что стих не вор чужих и мыслей - языков и чистой прозы голосов.
Стремлюсь я к прозе..., нет, не к розе, ну, типа, " как ", - я вам не шмель, чтобы летать по всяким розам, а вдруг ударит в куст морозом, и что тогда, где буду наркоманом я вдыхать нектара сладкий хмель. Рубанок - проза как пройдётся, так сразу выровняет мысли и не укроешься под рифмы, не спрячешь в них убогий бред - всё проза выведет на свет.
Я вас отвлёк, читатель, да, от сладких страстных поцелуев, ну, что же, получай тогда, читатель, свой кулёк конфет.
Хотел читателям пожелать счастья, Большого такого, да вспомнил, что Оно уже давно Серебружкой подметает пол в местах столь отдалённых, что даже по части счас и потом не одарит и кружкой из металла подружки, что зовётся у нас Алюмужкой, потому что давно променяла и кружку, а с ней и подружку, на стакан скреп духовных, и теперь из стакана раздаёт всем по скрепке, а кому и под кепку, чтобы рано не встали, чтоб не устали брать из стакана по скрепке на брата, а кому и по серьгам гнушаться не пристало - нету брата, сестра лишь, и стало быть, ну, значит, остаётся ныть, что серьги достались от подружки Серебружки Стеклужки…, ага, накололи нашего брата: и в мочке, пока дырку не проделали в ухе, и в обещании честном, что те серьги подружки Серебружки Брильяужки; в ушки, в ушки шептали о Брильяужки, а досталась лишь Стеклужка, да ещё гулящая, глаза от бессоницы мутно белесые, пришлось, видно, Красной Шапочкой шастать лесом ей, да на беду - ох, не достались скрепы стаканины, а остались лишь зубы, волком оскалины, вот что такое не слушать - не слушаться, когда речи заводят о стали…, не, пути…, не, тоже не то, всё не то, - волком метель на морозе гуляет, снег порошей - метлой подметает, где ж бриллиантом встать во весь рост, остаётся стеклом упереться в мороз: нету мечтаний - чувств лишь метаний будут узором - укором сребреть на стекле, пока не стекли слёзками жара правды весны, тогда вряд ли вспомнят о стали, не вспомнят и о пути, не скажут, когда взвешивать станут весы против пёрышка меру вины всех, кто бриллиант променял на стекло: безделужку - стеклужку - стакан скреп - на бриллиант чувств - золото мер, вот тогда и покличат, быть может, Золушку с туфелькой на босу ногу, разве может быть по другому, когда нога без чулка…, ага, правда и с метлой собой остаётся, даже если одну из туфлей на лестнице лжи оставить придётся, фиг показав роже прыщей и угрей - вот как рожа лжи смотрится без соплей из ноздрей, коротенько так: как табак из окурка, обмусоленный жутко губами - слюнями, а вы то хотите
