уборщицей работает, от страха чуть заикаться не начала. Весь посёлок гудит. На барона хочет посмотреть. Не каждый день такие высокие люди к нам заглядывают, – опять захохотал отец.
– Папа, надо только таксу установить. На шару такое мероприятие не должно пройти. Ты будешь стоять в дверях и билеты продавать, а мама деньги собирать. И бумагу с ручкой приготовьте, вдруг автографы начнут брать…
– Толька, и откуда в тебе всё это берётся? Уже седина в башке, а он всё в игрушки играет. Полицейский к нам заходил по этому поводу. Тебя, кстати, в милицию вызывают после обеда. Не посадили бы дурака, – она перекрестилась и вытерла глаза. – Где записка, отец, что он оставил?
– Я на комод положил под коробку с нитками.
Мать опять перекрестилась.
– Что ты начинаешь… Кто посадит, за что? Не бери дурного в голову. Где записка?
– На, читай, – протянула мать
.
– Капитан Морозов Б.П., – прочитал он. – Не лейтенанта к барону послали, а целого капитана! – поднял Анатолий палец. – Это уважение. А вы тут в панику впали. Меня сегодня кормить будут, или в вопросы и ответы будем продолжать играть?
– Ой и правда… Садитесь быстрее за стол, а то уже всё остыло, надо разогревать. Режьте хлеб. Соль, перец, горчица на столе. Отец, бутылку нести?
– Какая бутылка? Ему в милицию скоро идти. Что ж, он там на них перегаром дышать будет?
– Мама, неси. От ста граммов перегара не бывает. А к вечеру готовьтесь, я с этим полицейским домой приду. Так что гости у нас сегодня будут. Батя вон браконьерничает, а теперь защиту заимеет.
– Эко что учудил!
– Не бойтесь. Всё будет нормально. Мам, в борщ мясца брось, а то в городе мы не жируем сильно. Папа, разливай, чего сидишь.
Мать принесла борщ.
– А ты с нами?
– Я потом буду есть. Только недавно завтракала. Приятного аппетита.
Отец с сыном, крякнув, выпили и с аппетитом принялись за борщ.
– Мам, как же ты вкусно готовишь! Дома Нинка сварит, и жрать не хочется, всё наружу вылезет. На корабле у нас тоже очень вкусно готовили. Из подарков что-нибудь после вчерашнего заплыва осталось?
Мать с любовью смотрела на сына, прикрыв ладонью губы. Дочь вся в отца пошла, а сын – вылитая мать.
– Из вещей, сынок, всё перестирала, высохнут, сам разберёшься, где чьё, а вот из продуктов почти ничего не осталось: конфеты на самогон, печенье курам, клюква подавилась вся, и бельё от неё кое-какое испачкалось, отойдёт или нет – не знаю. Замочила его в порошке. Остались консервы, чё им сделается, и бутылка водки.
Сын уже налегал на курицу.
Наконец он откинулся не стуле, – Мам, а холодного молочка нет?
– Как же нет, сейчас принесу. Ты нам расскажи, как у тебя дела. Как семья, дети?
– Нормально всё. С расспросами потом, всё потом. Наелся, полежу не-много, а то живот сейчас разорвётся. Моя одежда высохла?
– Миша, потрогай его одежду! – крикнула из прихожей отцу.
– Сырая вся. При такой погоде она недели две сохнуть будет. И ботинки не просохли.
– Приплыли, – произнёс Анатолий зевая. – В милицию не в чём идти. Батя, распечатывай бутылку. Давай напоследок нарежемся. За неявку, как злостного нарушителя, вечером меня заберут, а потом посадят. Думаю, лет пятнадцать-двадцать дадут как пить дать. Под расстрельную статью я не подхожу, – бубнил он, явно засыпая. – Когда ещё выпить потом придётся. Мамуля, сухарики посуши, как я люблю, с солью. Батя, сигарет пачек десять… И обязательно чай…
Наконец Анатолий затих, послышалось ровное дыхание, а потом храп.
– Миша, что он мелет? Какая тюрьма? За что? – всхлипнула мать – Надо какие-то вещи твои найти. Иди, ищи, не сиди истуканом.
– Что ты его слушаешь? Он наплёл чёрт-те что и уснул, а мы… Сейчас найду ему брюки, рубашку, свитер. Куртка есть, шапка. На ноги сапоги наденет, дождь как шёл, так и идёт. Погода совсем испортилась. Если потеплеет – за грибами можно будет сходить.
– Мне чё же, сухари сейчас ему сушить? Или он всё это набрехал?
– Какие же вы все, женщины, глупые. Кто что не скажет, тому и верят. Кого ты слушаешь?
– Вы у нас гений, а вокруг…
– Мама, суши, суши, я их завтра погрызу, – донеслось с дивана, и вновь раздался храп.
– Я перестаю его понимать. Миша, как ты считаешь, его посадят или нет?
– За что? За язык? Сейчас за это не сажают.
– Слава Богу!
– Пап, – опять раздался голос Анатолия, – у тебя в жизни что-то связано было с пятницей тринадцатого?
– Он спит или нет? Прямо как в сказке: два глаза спят, а третий всё видит. С матерью твоей женились тринадцатого, в пятницу, ты тоже родился, только записали тебя четырнадцатого…
– Вот она, карма!
– Кто?
– Не кто, а что. Судьба моя, значит. А если точнее – судьбина.
– Что он там бормочет, не пойму. Вставай уже, третий час. Ты не забыл, что тебе в милицию надо? Мы тут с отцом собрали тебе кое-какую одежонку.
– Я что, пойду в одежде отца? Вы меня в клоуна хотите нарядить? Батя ростом под два метра, а я в прыжке метр семьдесят пять. Точно за цыгана примут.
– Надевай своё, мокрое, если тебе моя одежда не нравится. На улице дождь идёт. Так что гуляющих там мало, и потом, я тебя туда на машине отвезу.
– Совсем другое дело! Чувствуется уважение. Мама, чай поставь, да поедем помолясь.
– Не богохульствуй!
– Я и не богохульствую. Придётся ли ещё свидеться?
– Толька, прекрати у матери играть на нервах! Я пойду, выкачу машину из гаража, а ты одевайся.
– Мам, не расстраивайся, я шучу. И ужин готовь, с капитаном приду.
Выпив чаю, Анатолий стал собираться. Брюки стянул на поясе ремнём и подвернул их несколько раз – в сапогах не будет видно. Свитер тоже не доставил больших хлопот. А вот куртка… была почти до колен, рук из рукавов не было видно. Шапка закрывала глаза и при резком повороте головы оставалась на месте.
Анатолий вышел на кухню. Мать как увидела своё чадо, повалилась на стул и принялась хохотать как умалишённая.
– Красив? – улыбнулся сын. – Я знал, что тебе понравится!
– Толя, и так подобрали всё маленькое.
– Зря я в моряки пошёл. Надо было в цирк… Денег бы имел сейчас…
Мать снова зашлась смехом,– Иди уже, циркач, отец в машине ждёт. Во сколько придёшь?
– Кто скажет? Может, придётся выступить перед сотрудниками милиции. Сегодня у нас праздника никакого нет? Всё, я ухожу по-английски, то есть не прощаясь. Шапку надевать не буду. А то и правда – из цыганов в клоуны... Не велик прогресс.
– Толь, может, мне с тобой пойти?
– Зачем?
– Ну…
– Без ну… Занимайся своим делом.
7
Анатолий вышел на улицу. Дождь немного утих. По лужам плавали пузыри – верный признак скорого окончания ненастной погоды.
– Что, батя, поехали сдаваться. Как я выгляжу в твоих глазах?
– Нормально. Не голый же идёшь.
– Да ну тебя. Какой-то ты приземлённый.
– Значит, не дано нам по лужам летать, – и от смеха на его глазах появились слёзы.
– Хорош ржать, поехали уже.
В полиции стояла тишина.
Анатолий заглянул в окошко дежурного, – Где мне найти капитана Морозова?
– По какому вопросу? – не поднимая головы, спросил сержант.
– Изнасилование крупного рогатого скота со смертельным исходом, – пошутил Агеев.
– Я тебя сейчас за подобные шутки в «обезьянник» посажу. Вот там и будешь шутить суток пятнадцать, – сержант даже не улыбнулся.
Полицейский, как и женщина, верит каждому сказанному слову.
– На втором этаже, четвёртый кабинет.
– Спасибо, – вежливо произнёс Агеев.
Он понимал, что пошутил не там и не с тем. Здесь закрыть могут мгновенно, а потом не спеша разбираться. Он тихо пошёл в сторону лестницы.
– Постой! – крикнул дежурный.
Сердце у Агеева забилось чаще, ладони сделались мокрыми. Он вновь робко подошёл к окошку.
– Это не ты ли вчерашний цыганский барон?
– Нет, конечно. Это я так вчера неудачно пошутил. Шёл с поезда и упал в лужу. Гляжу – кафе. Не выпью – заболею. А они меня не пускают, потому что с одежды вода ручьём льётся. Вот я и ляпнул сдуру, – выдохнул горько Анатолий.
– А что в таком затрапезном виде сюда пришёл?
– Так всё промокло. Мама постирала, ещё ничего не высохло. Пришлось отцову одежду надевать.
– А чей ты?
– Сын Агеева Михаила Романовича. Он и привёз меня сюда, чтоб не позориться на улице в таком виде. Он у меня высокий, а вот я…в корень пошёл, – из Анатолия вновь вылетела шутка.
– А-а-а, вот ты чей! Кажется, офицер, моряк?..
– Так точно! Капитан второго ранга.
– А служили где? – сержант перешёл на «вы».
– На Севере немного, а потом на Балтике. Год как пенсионер. Ушёл с должности старшего помощника.
– А я на далёком Сахалине, на тральщике мотористом был.
– Родственные души. Тоже без малого цыган, – Анатолий понял, что тревога позади и уже можно ничего не бояться. – Ну, я пойду, – воспоминаний о былом он ненавидел.
– Конечно, проходите. Борис Петрович – нормальный мужик.
Поднявшись на второй этаж, он постучал в дверь четвёртой комнаты и вошёл в маленький кабинет, где стояло три стола, заваленных бумагами и папками. За дальним сидел капитан и что-то писал.
– Разрешите?
Капитан вопросительно поднял голову.
– Агеев. Анатолий Михайлович, – представился Анатолий. – Прибыл по вашему приказанию с чистосердечным признанием и раскаяниемс целью облегчения своей дальнейшей участи. Готов к сотрудничеству с органами полиции и правосудия. Вот мой паспорт.
– Ну, проходите, ваше высочество. Вот бумага, ручка. Садитесь за соседний стол и пишите.
– Не понял. Что писать?
– А то, как ты вчера в посёлке посеял панику, взбудоражил и поставил всех на уши, куда ушёл твой табор, где деньги спрятал… Короче, всё подробно и откровенно...
Руки снова сделались влажными, во рту начала скапливаться вязкая слюна, подступила тошнота. Пройдя суровую школу жизни, Агеев никогда не попадал в подобные ситуации, которые возникали из ничего, становясь чем-то жутким и ужасным. Он был убеждён, что всё выльется в обыденный разговор. А тут…
– Борис Петрович, да всё это…
– Вот всё это и напиши, а мне не мешай. У меня и без тебя дел по горло. Куртка твоя или на вокзале у кого-то спёр?
– У отца взял, мои вещи все сырые.
– Хорошо, пиши. И подробно. Если мне не понравится – будешь переписывать несколько раз. Вперёд!
Агеев ненавидел писанину. На корабле он за свою жизнь столько написал, что и представить страшно. Правда, последние лет пять он ручку в руки брал лишь для росписи в документах и финансовой ведомости. Теперь приходилось начинать всё сначала, как в первом классе.
Высунув от напряжения язык и склонив голову набок, он выводил на бумаге свою горькую жизнь. Сильно мешали рукава куртки. Они постоянно наползали на кисть. Капитан украдкой следил за муками Агеева, скрывая рукой улыбку.
– Борис Петрович, разрешите снять куртку. Она меня раздражает, и я не могу сосредоточиться, – наконец не выдержал Агеев.
– Много написал? – спросил полицейский.
– Предложений десять.
– Ого, какая потрясающая скорость! И это за час! Ты кем работал до сих пор, родимый, пока цыганом не стал?
– На флоте служил. Капитан второго ранга. Год как демобилизовался.
– Серьёзный господин попался. Хватит писать. Идите сюда, – капитан резко перешёл на «вы». – Объясните в двух словах, как вы в бароны записались с миллионным состоянием?
– Я вчера приехал на родину к родителям. О приезде не сообщил, хотел сюрприз преподнести. Как оказалось, мой приезд стал неожиданным не
