ускользнуть от ответа, - так зачем же и здесь...
И вдруг Лис:
- Говорили? Мне? – И свет почти гаснет. - Вы только и сказали, что все нормально и никаких замечаний нет. (Чего испугался-то?)
И эта его боязнь почему-то подхлестывает меня:
- Я сказала Льву Ильичу, что ему не хватает наступательности, ведь ведущий должен отстаивать интересы телезрителей, а он лишь озвучивает их вопросы. (Ну да, погас свет. А жаль.)
... На работу мне сегодня к трем, но знаю, уверена: сейчас позвонит.
И точно:
- Бет, узнали? - И какое сейчас лицо у него там, на другом конце провода? – Скажите, задавали вчера вопросы во время эфира? – спросил, словно крадучись.
- Да, задавали. И ассистент передаст их Вам, так что, всего доброго, Лев Ильич.
И его тихое:
- Всего доброго, Бет.
А когда уже шла через двор к студии, окликнул:
- Бет! - И подошел. И стоим теперь под смеющейся, распахнутой всеми своими цветками грушицей. – Что-нибудь придумали для очерка о Козьме? (А лицо-то снова светится!)
- Придумала, - улыбнулась. Ну как не ответить улыбкой? - Но боюсь, что мои придумки не выдержат испытания Вами. (Взглянул-то с каким упреком!)
А рядом – пронизанные солнцем и тоже смеющиеся ветви берёзок. А над нами небо чистейшей голубизны с парусами облачков. Ах, быть бы с Лисом такой же открытой, как это небо!.. Но мы - о том, что надо бы афоризмы Козьмы экранизировать, о темах к следующему выпуску, об уже снятой киноплёнке… А ведь всё это – фон, маски, а в нас – другое, другое!.. Но его зовут. И уже уходит, но оборачивается:
- Сейчас с радистами в волейбол играть будем. (Хочет, что б осталась?)
- Чего же раньше не сказали? Поболела бы... за любимую команду.
- Еще не поздно. (Останьтесь!)
- Поздно… уже и «до свидания» Вам сказала.
- Так снова поздоровайтесь. (Пожалуйста!)
Но машу рукой, ухожу... Ну, почему не осталась?!
... Теплые дожди, напитанная влагой зелень и вдруг – солнце! И кроны берёз засияли каким-то божественным светом, - словно изумрудами вспыхнули!.. Вот так и его лицо. И кому этот свет? Если мне, то почему не только радуюсь, но и боюсь?»
Так всё же боялась… И я понимаю - чего. Ведь чувствовала, что разгорающаяся увлеченность Соминым может разрушить хотя и заполненный заботами о детях, но всё же устоявшийся семейный уют, - сбить ритм жизни, в котором одна тянула лямку.
«Снова опаздываю на работу… Но вхожу в корпус, а Лис уже стоит в курилке в компании своих «подопечных».
- Что это Вы сегодня раньше времени, Бела Эмильевна? – улыбается через дымку сигареты.
Знаю, иронизирует, но прошмыгивая мимо, бросаю:
- Ну, как же… как-никак, а Ваш «Прямой провод»!
Бросила сумку на стол, причесалась… Я-то сегодня в сером костюмчике с белой кофтой… и еще раз взглянула в зеркало: а еще ничего я! Вышла в коридор. Вот он, идет навстречу.
- А, собственно, - приостанавливаюсь, - какие у Вас претензии ко мне? - И улыбаюсь приветливо: - Всё, что надо для передачи, сделано, все, что нужно, найдено.
- Нет-нет, никаких претензий! - выписывает руками какой-то знак, а лицо…
Лицо-то светится, сияет!
Потом просматривали сюжеты, уточняли сценарий, и он был тих, послушен. В ожидании эфира, ушла к себе, раскрыла книгу, но тут же вошел, присел за соседний стол, начал раскладывать сценарий…
Как же прекрасно его лицо его... вот таким!..
Светилось и во время эфира.
... Сегодня, когда столкнулись в коридоре, почему-то спросила:
- Ну, как чувствуете себя после вчерашнего… прямого эфира?
- Хорошо, - вспыхнул «остатками» того самого света. - Вот только... – И в глазах метнулась взволнованность: - Спать хочется.
Удивилась:
- И мне…
Да, странной была ночь. Просыпалась, засыпала, вновь просыпалась, - словно будил кто-то! – и всё думалось: что же делать, что же делать? Ведь жить с мифом прекрасно!.. но мучительно.»
Как раз отношение к мифам и сближало нас с Белой, - ведь жить только рутиной иногда бывает так невыносимо! Поэтому вершить свои, хотя бы маленькие мифики, было заманчиво, чтобы наполнять чувствование жизни совсем иными красками. А как-то Бела сказала: «Послушай, а, может, мой миф, оплодотворённый реальностью, и станет правдой? Говорят, что даже слова материализуются, а уж мифы должны и подавно!» - и рассмеялась, глядя на меня в надежде, что поддержу её предположение. Но я ответила то же, что думаю и теперь: миф – совершенно иной «жанр» жизни, и если перетащить его в реальность, то получится нечто совсем иное, так стоит ли делать это?
«Вчера: знаю, он сидит в холле и ждет меня. Иду, сажусь рядом:
- Лис, а я уже не с Вами, - притворно вздыхаю.
- Как… как это? – словно вздрагивает.
- Да вот... Другому режиссеру отдали наш ЮКП, а меня бросили на монтаж очерка о городе.
- Да это ничего, - расплывается в улыбке и хлопает ладонью по дипломату, - ЮКП это ерунда! Я уж подумал, что «Козьму»...
- Да и «Козьму» можно бы. - (А ведь испугался!) И от радости капризничаю: - Скучно мне что-то стало с Вами, на съемки с собой не берете. (Лишнее сказала.)
- Бет, - вспыхивает – Вы просто… вредитель какой-то! Это Вы не хотите со мной ездить, а сейчас… с мерзкой улыбочкой… мне?
- Лис, - обалдеваю, - в таком тоне нам лучше не разговаривать.
И встаю. И с той самой «мерзкой улыбочкой» иду к двери.
А сегодня вошел, положил на стол фотографии, а я тихо сказала: .
- Лис, присядьте... Не люблю, когда рядом стоят.
Сел и:
- В другой раз не сел бы, но сегодня…
Но тут же встал, подошел к окну, уставился на березку, которой частенько любуюсь и я. Да нет, вроде бы не обиделся за вчерашнее, что ушла от него. Да и на записи передачи был мягок, уступчив, - даже угодлив.
- Лис, ну зачем Вам режиссер? - улыбнулась, когда даже фотографии расставлял по пюпитрам. - Вы же сами все делаете, Вам и ассистента хватит.
Ничего не ответил. А потом ещё и пропуск для выступающего понёс на проходные.
- Лис, это обязанность помощника режиссера, - тихо бросила вослед.
Нет, пошел... Смешной!
... Приоткрыл дверь, спросил: есть ли у меня сценарий ЮКП? (А ведь мог бы просто позвонить.) Потом - в студии. Он сидит на вращающемся кресле, а я стою у пюпитра:
- Лис, - словно упрашиваю, - ну не по злобе говорю: лучше Вам самому монтировать следующего «Козьму».
А он, вращаясь в кресле кругами и глядя в пол, тихо чеканит:
- Но-я-же-вам-мно-гое-ус-ту-пил-при-пос-лед-нем-монтаже!
- Да, уступили, - останавливаю кресло за подлокотник. - И все же не даёте монтировать так, как хочу.
- А мне кажется, что я уже всё вам сдал, - пытается снова раскрутить кресло: - за исключением…
- Значит, этих «исключений» слишком много, - отпускаю его.
И уже опять вращается, упрекая меня, что не езжу с ним на съемки, а я тихо говорю:
- А зачем режиссеру ездить, если у журналиста на первом плане - текст... как на радио, а не телевизионный образ. – И резко останавливаю вращение: - Вы же к кинопленке - спиной... как сейчас - ко мне.
Но он уже смотрит в глаза:
- Да мне некогда к ней - лицом!
- Не «некогда», а не хотите.
И выхожу из студии.
... Когда готовились к записи, пришлось спорить с инженером, который упирался: «Надо было раньше подавать заявку на дополнительный рулон!» А Лис стоял рядом и молчал. Стало обидно. И когда ехала домой, в душе металось: почему с такой болью воспринимаю даже малейшую его жёсткость? Сказать себе: а-а, всё – забава, ерунда! Но с «ерундой» сразу уйдёт и что-то трогательно-робкое, мучительное и радостное, - всё равно как спадут прекрасные одежды, обнажив серое рубище. И сегодня ему - ни слова, ни взгляда. Я - только режиссер… ну, может быть, совсем чуть-чуть женщина, «умудренная годами».
И хорошо-то как!.. легко-то как, но...»
И запись обрывается. Припоминаю, что, пожалуй, именно тогда, в пору начинающегося их противостояния, я почувствовала, что Сомин для Белы – не только увлеченность талантливым журналистом, но и нечто большее. И особенно это проявлялось тогда, когда ей не нравилось отношение Льва Ильича к тому или иному явлению. Да-да, именно тогда, после того случая… А было так: и записана была та их передача, только при выдаче Белле надо было в эфире сделать киновставку, но с ней-то и получилась накладка, после которой на другой день она пожаловалась мне: «Почти всю ночь не спала. И всё металось в голове, металось: ну почему пошел не тот сюжет, а другой? Ведь я всё проверила с киномехаником!». Помню, пошли мы тогда с ней в аппаратную, начали выяснять это «почему», просмотрели кинопленку еще раз, убедились, что синхрон тот самый, который и был нужен, да и киномеханик уверял, что именно его и включал, но… Белла стоит рядом, пальцами сжимая виски: «Болит, болит голова!», да и нервы у неё на грани срыва. И тут входит Сомин, слушает наш спор с киномехаником, но молчит. Посматриваю на него: если неравнодушен к Беле, то сейчас поможет ей разобраться в этой накладке или хотя бы посочувствует своему режиссеру? А он вдруг поворачивается и уходит.
И дальше – конец записи Беллы о том же случае:
«Пряча слезы, выхожу во двор, прячусь между старым автобусом и забором. Ну почему Лис не попытался разобраться вместе со мной, почему не поддержал, не попытался успокоить, а просто повернулся и вышел?
А в понедельник еду на работу и думаю: хотя бы летучки не было! Но как раз на неё и угодила. В конце обзора Афронов говорит:
- Да-а, такой отличной передачи у нас еще не было, надо её отметить. - И смотрит на меня: - Но только без режиссера. Бела Эмильевна, Вы согласны?
Молчу. А что скажет Лис? Но и он молчит. Ну, хотя бы слово - в мою защиту!»
Почти с месяц записей Бела не делала, - наверное, слишком больно было что-то писать, ведь к разочарованиям в людях она так и не привыкла, а уж обмануться в том, в кого была влюблена!.. Но мне ничего не говорила, и я лишь предполагала: конечно страдает.
«Вчера на репетиции «Козьмы»: иду с ассистенткой Татьяной в студию, чтобы объяснить ей, как ставить на пюпитр стакан с мутной водой, а он - следом:
- Да я уже объяснял…
- Лев Ильич, - оборачиваюсь, - Вам не надо этого делать, это – моя забота.
Ничего не ответил, а я говорю Татьяне:
- Воду в стакане взбалтывать не надо, пусть такая и будет.
- Я и это ей сказал, - слышу над ухом.
- Лев Ильич, прошу Вас...
- А-а, я вообще могу ни во что не вмешиваться! Я вообще... - взмахивает руками.
- Вот и прекрасно, - перелистываю сценарий, - и идите в холл, ждите, когда Вас позовут.
Операторы, ассистенты заглатывают этот диалог с улыбочками, а он вылетает из студии, и уже до тракта не вижу его и не слышу. На
видеозаписи был подчёркнуто деловит, беспристрастен и даже неприятен, а сегодня... В ожидании эфира, сижу в холле, смотрю фильм о Сингапуре. Входит.
- Хочу в Сингапур, - бросаю, «не замечая» его.
- Бела Эмильевна, - уже стоит напротив, - завтра можно монтировать первый сюжет «Козьмы».
А я... а мне сегодня сидеть бы где-либо в уголке, в тишине и ни-ко-го не видеть! И даже его. Но он - надо мной, а я - внизу, в кресле.
- Лев Ильич, - не отрываю глаза от Сингапура, - я четвертого в отпуск ухожу.
- Это… когда четвертое? (Какой же серый!)
- В понедельник.
- Что ж вы так... сразу? (Какой же неприятный!)
- Да вот... Так получилось.
- А я думал, что успеем с Вами «Козьму» записать. (И сказал серо.) Я-то уйду одиннадцатого.
- Значит, не успеем. (И не взгляну даже!)
Улочки, базары Сингапура... Постоял, помолчал, вышел.
С этим и ухожу в отпуск.»
[i]И снова вспоминаю: когда Бела красивая и помолодевшая
