То, чего еще жду, -
Это только акация
В белом-белом цвету...
Но перед самым эфиром позвонили из цензуры: «Убрать строчку в стихотворении «там, где косточки хрустят». Ох, и до косточек им дело!»
В годы Перестройки* (до девяносто первого года) часа за два до эфира автобус увозил сценарии наших передач в отдел цензуры, там их читали «ответственные товарищи» и вычеркивали недозволенное, так что экспромты в эфире были недопустимы, и журналисты с выступающими, поглядывая на телекамеру, просто читали заранее написанные тексты. Каково было зрителям смотреть такие передачи?
«Планерка. А планировать нечего. Мой начальник Анатолий Васильевич выговаривает журналистке Носовой:
- Вы должны были сделать праздничную передачу…
- Вот она, - встряхивает та листками: - только не отпечатана.
Потом выясняется, что печатать и нечего.
- Тогда надо запланировать передачу Юницкой, - предлагает.
Перепалка между ним и зав. отделом Ананьевым и он, - маленький, лысый, вечно с какой-то приклеенной улыбкой, которая и сейчас на его губах, - разводит руками:
- Но нет сценария. - И кивает на меня: – А главный режиссёр не соглашается планировать без сценария.
Анатолий Васильевич смотрит на меня с укором:
- Отстаем по вещанию на три часа.
Но я не сдаюсь: нет, мол, сценария».
Зачем это делала! Зачем портила нервы и себе, и Анатолию Васильевичу, который был симпатичен мне?
А стал он заместителем Тулякова уже при мне, и дело было так: мой брат редактировал в то время рассказы секретаря Обкома партии по идеологии Владимира Владимировича Соколовского, и когда как-то зашла речь о замене заместителя Тулякова на местного писателя Савкина, (который любил цитировать строки Тютчева*: «Природа – не слепОк, не бездушный лик», то брат и порекомендовал Анатолия Васильевича, который тогда был первым секретарем комсомола в Карачеве. А человек он был мягкий, эмоциональный. Помню, как не раз даже слезы поблескивали у него на ресницах после моих удачных передач.
Нет, не вписывался он в «когорту верных» партийцев, где не полагалось иметь своего отношение к чему-то, да и знал, наверное, цену тому, чем руководил и поэтому не срабатывался с председателем Комитета Туляковым, главным редактором и секретарём парт. организации Полозковым, в которых «своего» почти не оставалось или уж слишком глубоко было упрятано. Через год их разность дойдет до «красной черты», и тогда я пойду в Обком к заместителю первого секретаря по идеологии Валентину Андреевичу Корневу, чтобы защитить Анатолия Васильевича от нападок Тулякова, но моя попытка окажется напрасной. Помню расширенное заседание Комитета, на котором его клеймили, а, вернее, не только его, ибо все бичующие речи были обращены ко мне, - ведь была «правой рукой» Анатолия Васильевича, а он не пришел на эту экзекуцию. Вскоре перевели его заведовать областным Архивом, через несколько месяцев и Тулякова проводили на пенсию, а того самого Корнева, к которому я ходила, назначили председателем нашего Комитета.
С тех пор своего бывшего начальника я больше не видела и теперь… Каюсь, каюсь перед вами, Анатолий Васильевич, что не попыталась встретиться, поговорить и стыжусь, что сражалась с Вами за сценарии. И только тем в какой-то мере оправдываю себя, что не хотелось становиться халтурщицей, как мой коллега, который монтировал кинопленку «на локоть», - наматывал на руку и бросал монтажнице, а я… С какой же тщательностью монтировала летописи пятилеток! Как изматывала дотошностью и себя, и Вас, пытаясь из этого «исторического материала партии» сделать что-то интересное.
«Еду на работу. За окном троллейбуса стыло, слякотно, а я читаю. И как же удивительно хорош этот мой маленький мирок! Странные, но драгоценные мгновения.
А на работе…Проносится слух: «Дают масло!» Иду, занимаю очередь, подходит телеоператор Женя Сорокин, ухмыляется:
- А почему ты чужое масло хочешь брать?
- Как это? – не сразу схватываю смысла вопроса и ухмылки.
- А так. Его доставали для журналистов и давали по полкило, а постановочной группе – только оставшееся, по двести.
Возмущаюсь. Подхожу к профгруппоргу:
- Как же так?..
- Да видишь ли, - мнется та: - Танька Редина выбила только для них, а постановочной - если останется...
«И тошно ей стало...»
...Иногда вижу такое: в соседнем кабинете сидит моя ассистентка Ильина, мать которой работает в продуктовом магазине для начальников, а перед ней на столе - расковырянные банки с тушенкой, сгущенным молоком, пахнет апельсинами, кофе.
С близкой подругой наестся она этих, недоступных для смертных, продуктов, напьётся кофе, а потом оставит банки на столе для тех, кто зайдёт и доест. И заходят, доедают!
А перед праздниками привозит она и вина разные, вот тогда, при распределении меж избранных, шушуканья радостного по коридорам!
Года два назад Ильина всё приходила ко мне и просила взять в ассистенты. Пошла я к Анатолию Васильевичу, а он:
- Смотри, тебе с ней работать, а мне она что-то не нравится.
Сказал, и ушел в отпуск. Чтоб послушать его! А я пошла к Тулякову и упросила взять её. И вот теперь нет человека, который ненавидел бы меня больше, чем она. Кричала как-то в холле «Я не дам вам спокойно жить»! Нет, не могу понять причины ее ненависти...
А, может, потому, что не доедаю и не беру того, что приносит с «барского стола?»
Бегать по магазинам в поисках мороженой мойвы, молока, постоянно думать, чем бы накормить семью… Правда, синего цыплёнка, банку майонеза, двести грамм сливочного масла, килограмм колбасы иногда «выбрасывала» нам Партия со своего «барского стола», но каково было жить, сознавая это? Нет, такое не проходит бесследно. Такое внедряется в сознание намертво, вписывается в характер, так что верьте, верьте мне, потомки: прескверные то были годы!
«Прямо с утра – политинформация. И ведет ее секретарь партийной организации Комитета Полозков… Этот Полозков – отличный винтик партийной машины, и даже в его внешности, лице и словах есть что-то застывшее, мертвое, - ни одной живой интонации, взгляда! - словно она, эта машина, выжала из него все живые соки. Так вот, «винтик» ведет политинформацию, а я, приткнувшись за вешалкой, читаю Курта Воннегута*, но всё же прорывается сквозь текст: «Сталина* народ любил… а как он много работал!.. и когда только спал?» Противно от его восторга… и тяжко».
Тяжко и теперь, когда пишу эти строки. И передачи о годах социализма не могу смотреть, - начинает щемить сердце. И все же вчера по «Культуре», в новом цикле «Власть факта», когда заговорили о Ежове*, не переключилась на другой канал.
Тогда, в тридцать шестом, Сталин назначил его наркомом внутренних дел… Маленький-то какой, всего - метр пятьдесят один… с «незаконченным начальным образованием», но какой верный пес! И с июля тридцать седьмого начался очередной террор (каково слово-то!.. как выстрел) и до декабря тридцать восьмого было арестовано полтора миллиона «предателей народа» и их жен (двадцать восемь тысяч). Расстреляно – семьсот тысяч. Без суда и следствия. «Тройками*». По «расстрельным спискам»* «любимого вождя», который собственноручно делал на полях пометки: «подождать», «расстрелять», «вначале привезти в Москву», «бить, бить»! И били. Всемирно известного академика Вавилова* били и морили голодом. И маршала Блюхера* били восемнадцать дней, отчего и до расстрела не дожил. А сколько - неизвестных! И помогали вождю «верные ленинцы*», подписывая расстрельные списки: Молотов* (девятнадцать тысяч), Ворошилов* (восемнадцать тысяч), Каганович* (двадцать), Хрущёв*, всегда старавшийся перевыполнить планы и только в Киеве перестрелявший почти всех секретарей комсомола.
Каждый раз, после таких фильмов клянусь: не буду больше смотреть подобное! Ан нет, тянет!.. как к незаживающей ране.
«Сегодня, после летучки, разбирали с Анатолием Васильевичем докладные на телеоператоров, - были не трезвы во время передачи, - а потом пронесся слух по коридору: «Привезли джинсы и кроличьи шапки»! Иду... Растрёпанная от возбуждения поэтесса и журналистка Марина Юницкая лезет без очереди; корреспондент Лушина с кем-то сцепилась и кричит громко, злобно; Леша, киномеханик, не обращая внимания на ругань коллег, протискивается к прилавку, хватает аж трое брюк, две шапки и радостный устремляется по коридору… Боже, за что нас так унизили?!
Выхожу на улицу. Морозец, только что выпавший, не истоптанный снежок. Моя улыбка – солнцу, снегу, морозному ветерку! Раствориться бы во всем этом!.. Но надо идти на репетицию. Пробуждаясь от снежного сна, гашу улыбку.
... Дневники все глубже затягивают меня, словно подсказывая: а не пришла ли пора задуматься над тем, почему из меня получилось именно то, что есть?.. У Ибсена* есть строки: «Весенних басен книга прочтена, и время поразмыслить о морали», вот и буду размышлять о СВОЕЙ морали».
И то была последняя запись в семидесятом году, ибо тогда «с головой нырнула» в дневники молодости, - редактировала их, монтировала, перепечатывала несколько раз на пишущей машинке, - и наконец, соткались тексты, которые и станут главами этого повествования.
Предисловие.
Автобиографическую повесть «Игры с минувшим» писала по дневникам, которые веду с четырнадцати лет, и в ней - диалог с ними, попытка разобраться в себе, в эпохе, в которой пришлось жить, проследить становление души с момента пробуждения осознанного взгляда на жизнь, когда начинала искать ответы на возникающие вопросы у писателей, поэтов, философов. И вот один из них, - Василия Васильевича Розанова*: «Собственно, мы хорошо знаем – единственно себя. О всем прочем – догадываемся, спрашиваем. Но, если единственная, «открывшаяся действительность» есть «Я», то, очевидно, и рассказывай об этом «я», если сумеешь и сможешь».
Еду троллейбусом и смотрю на облака, подсвеченные заходящим солнцем. Какое лучистое, радостное небо! С утра-то день был смурый, зябкий, напитанный холодным дождём, а к полудню выскользнуло солнышко, заиграло, заулыбалось, и вот сейчас панорамы небесные устроили настоящий праздник, - сколько абрисов облаков, окрашенных в серое, белое, розовое! Какой влекущий взор Вечности! И как же редко отрываю глаза от земли, как много дней прожито без такого!.. На мгновение взгляд словно спотыкается о серые стены зданий, искорёженные кроны обрезанных лип, а потом снова взлетает туда, к облакам, зовущим в бездонное пространство.
Глав 1.
Из дневника.
1969
«Так давно не открывала дневник! Почему? Наверное, прошедшие полтора года жить было не так уж и плохо, - интересная работа, влюбленность в Платона, - вот и не на что было жаловаться этим молчаливым листкам. Но сегодня есть то, о чём хочу написать, о чём хотелось бы сказать и мужу, но он ушел на работу, а я дома одна… вернее – с будущей дочкой. Не хотелось бы писать эти строки, не хотелось бы так думать, но... А что если?..»
(Вырван листок и только через два месяца – новая запись).
«Я валюсь с ног
