хранила, когда было чем натопить тебя, а если сжигали и купить было не на что, каким же айсбергом ты становилась! И уже нельзя было сунуть в твои печурки промокшие от растаявшего снега варежки».[/i]
Да, с годами для таких текстов мои юношеские записки станут настоящим кладезем.
«Воскресенье. Мама ушла на базар продавать одеялку, которую мы вчера дошили. Если продаст, то купит нам хлеба, а корове санки сена. Мама говорит, что Зорьку надо поддержать сеном, а то она совсем стала худая потому, что мы кормим её только соломой.
... До полудня бушевала метель, снег шел мокрый, липкий, а к вечеру тучи ушли на восток, показалось солнце, но сразу похолодало.
... Сегодня, когда стало рассветать, мы с мамой опять ездили в Юрасово за бардой. Там на заводе делают спирт, а то, что остается, выливают в яму, и эта барда даже не замерзает. Наша корова любит ее лизать. Везли мы бак на санках, и мама тянула за веревку, а я толкала сзади. Плохо то, что барда эта иногда выплескивалась прямо под ноги, и мои бурки* покрылись ледяной коркой.
К дому подошли, когда уже смеркалось.
... Сегодня я спела маме свою любимую песню:
Что стоишь, качаясь,
Тонкая рябина,
Головой склоняясь
До самого тына?
- Как бы мне, рябине,
К дубу перебраться?
Знать мне, сиротине,
Век одной качаться…
Когда кончила петь, мама сказала:
- Как же трудно оставаться вдовой и воспитывать детей! То, бывало, устанешь, а муж подойдет, скажет ласковое слово, и опять силы появятся.
Мама-мама, ведь я тоже не слышу ласковых слов, и даже не знаю какие они? Вот только иногда брат скажет: «Милая ты моя Галка!», а у меня и забьется радостно сердце».
Не до ласковых слов было маме. Жили мы тогда – мама, брат Виктор и я - в наспех построенной после войны хате (та, что была до войны, сожгли немцы при отступлении). Отец хотя и возвратился с фронта, но через год умер от контузии, старший брат Николай, тоже фронтовик, учился в институте в Ленинграде, а другой брат, Виктор, работал преподавателем физкультуры в деревне под Карачевом. Помню, когда приезжал домой, привозил мне в гостинцы несколько пряников... нет, тогда их называли жамками, и почему-то они были такими чёрствыми! Но когда я залезала на печку и грызла их, то казались удивительным лакомством! А мама зарабатывала на жизнь нашу тем, что летом торговала овощами с огорода, а зимой шила и продавала одеялки, за что её не раз забирали в милицию, - считалось, что занимается спекуляцией. Часов с двенадцати я начинала её ждать, становилась у окна и смотрела на дорогу: не идет ли? И если не возвращалась до сумерек, то это значило, что её опять забрали. Поэтому-то и до сих пор плохо переношу зимние солнечные послеобеденные часы, - настигает депрессия.
«С крыши закапали капели, с южной стороны завалинки подтаял снежок. Собака Ласка греется возле нее до вечера на солнышке, а кот еще не желает. Брат Виктор снова выгреб пчелиный подмор из ульев, а мама высыпала его в решето и подогрела. Некоторые пчелки ожили. Раньше пчел, которые выползали из улья, мы почти всех убивали, а теперь каждую стараемся посадить в улей.
...Сегодня с утра была почти весенняя погода, а после обеда подул холодный ветер, нагнал облаков и солнце за них спряталось. Но к ночи оттаяли окна.
... И всё же весна. Второй день дует южный ветер, все радуется теплу, и мама вывела нашу Зорьку из закутки, чтобы она погрелась на солнышке.
...Всё сильнее пригревает солнце, вздулась наша Снежка, и за плотиной стала, как небольшое озеро.
… Наша Зорька вот уже третий день лежит возле дома на огороде, потому что у неё нет сил подняться. На ночь мы укрываем ее, и мама не знает, что делать? Как же мне жалко нашу Зорьку! Наверное, она умрёт.
... Вчера приходил ветеринар и сказал, что лечить нашу корову нечем, а сегодня, когда я пришла из школы, то Зорьки уже не было. Весь вечер иногда начинала я плакать.
...Снега уже нет, последняя вода стекла в овраг, везде зазеленела молоденькая, острая травка.
И как же грустно, что наша Зорька не дожила до неё!»
И все же, несмотря на бедность и недоедание, нет у меня тяжелых воспоминаний о детстве, - память сохранила лишь радостные моменты. И не было для меня трудностью даже то, что каждый день надо было вставать в шесть утра и идти к магазину, чтобы пораньше занять очередь за положенной по карточкам буханкой хлеба и дожидаться синей будки, в которой его привозили на санях или повозке. И до сих пор живо во мне ощущение радости, когда иду домой с той самой буханкой и жую уголок-довесок к ней, - он полагался мне по праву. Потом мама разрезала эту буханку на три куска, давала нам и я, в очередной раз прибегая в дом от подруг и понемногу отщипывая от своего, каждый раз заново радовалась: еще не всё, ещё осталось!
Помню и те школьные кусочки хлеба – «Горбушка!.. ах, хотя бы досталась горбушка!» – с горочкой сахарного желтоватого песка, которые нам иногда давали в школе. И даже ощущаю во рту кисло-сладкий вкус нечаянного лакомства. Да и вот этот «Дорожный батон», который муж только что принес, люблю, наверное, потому, что напоминает ту самую булку, которую однажды выменяла на гопик, лепёшку из мерзлой картошки, перекрученной на мясорубке и приправленной луком. Пекла мама гопики весной, и память о них вызывает еще такие мгновения радости: черный, влажный развал оттаявшей земли и в нём - промерзший светло-коричневый клубень картошки!
Да, дети, воспринимая жизнь настоящим мгновением, умеют быть счастливыми потому, что довольствуются малым. И как же плохо, - не мудро! - что взрослея, теряют эту способность.
«Лёд на Снежке трогается, около большого моста льдины уже взрывают, а на полях еще лежит снег.
...Когда на каникулы приезжает из Ленинграда наша соседка, как жадно слушаю то, что рассказывает! И как становится радостно, что через три года и я смогу поступить в институт, жить веселой жизнью.
... Интересно, почему меня больше тянет к подруге Лоре, а не к двоюродной сестре Вале? Наверное, потому что у Лоры нет той жестокости, которая есть у моей сестры, ведь она так любит уколоть человека каким-нибудь едким словом! И это у неё, наверное, от матери, от тети Дины.
... Лариска, мой дорогой Чижик, сказала сегодня, что они, наверное, уедут в другой город. Не могу себе представить: и как я буду жить без неё? И если там, куда они уедут, не будет школы, то она не сможет окончить десять классов. Как жалко! Ведь она так мечтала стать пианисткой!
... Как только пригревает солнышко, в небе начинают петь жаворонки, а на деревья усаживаются черные скворцы и, посматривая вниз, посвистывают. Все чаще по вечерам в северную сторону пролетают стаи птиц, наполняя воздух тихим свистом, а в городском парке по вечерам начал играть духовой оркестр и на площадке - танцы. Но мы туда не ходим, мы «еще маленькие», как говорит о нас с Лариской мой брат, поэтому вечерами прогуливаемся по центральной Советской улице. Да нет, мы еще не гуляем, как некоторые девчата из нашего класса и я еще не собираюсь кого-то любить, а вот дружить всегда буду, если со мною захотят.
... Опять ходили с Лариской в библиотеку, в читальный зал. Я взяла «Консуэллу» французской писательницы Жорж Санд*, а она – «Дон Кихота» Сервантеса*. Прочли по несколько глав и ушли. Прошлись по Советской, снова пришли к клубу и столкнулись там с Сережкой Лашиным. Поговорили с ним, а потом прошлись еще и по Первомайской, по Карла Маркса, по Свердловой и узнали, что Серёжка учится в школе заочно, а днем работает в клубе, хотя ему тоже четырнадцать.
- Идут ребята в школу, а мне так завидно на них смотреть! Кажется, бросил бы сейчас всё и пошел с ними.
И сказал так грустно, что мне стало жалко его.
... Приехал отец Лариски, моего дорогого Чижика, чтобы всю семью увезти в какой-то Сыктывкар, так что нам придётся расстаться. И, может быть, навсегда. Как мне тяжело от этого! Хожу в угнетенном состоянии, ведь она самая лучшая моя подруга! Без нее мне останется только играть с собаками, кошками да читать книги.
... Вчера, когда вышли с Лариской из библиотеки, услышали из репродуктора, что передают оперетту. Стали под столб, на котором он висел, и начали слушать. Через какое-то время подошел Сережка Лашин, сказал:
- Что вы здесь стоите? Ведь сейчас в школе вечер.
Пошли мы в школу, а там никакого вечера и нет. Немного побили Сережку за то, что обманул, и отправились в клуб. Но там шёл просмотр художественной самодеятельности, и мы пошли домой. Около колонки остановились, поговорили о карликах, о постановках, которые слушали по радио, о книгах, о фильме «Тарзан*». Этот фильм мне очень нравится и завтра снова идет в клубе.
... Мой дорогой Чижик! Всё же уехала она со своей семьей в Сыктывкар. Как тяжело расстаться с человеком, который тебе дорог, которого любишь! Неужели нам уже никогда не встретиться? Весь вечер к горлу подкатывает комок, так и хочется разрыдаться. А тут еще какая-то непостоянная погода и то солнце светит, бегут ручьи, а то вдруг подует ветер и опять начнет лепить мокрый снег.
... От Лоры нет и нет писем. Наверное, нашла себе там друзей, подруг и забыла обо мне.
... Вечером, когда подходила к школе на дополнительные занятия по истории, увидела, что она в каком-то тумане. А тут еще со стороны Затинной вдруг потянуло свежестью, и прямо на меня стала наползать сплошная туча тумана и совсем закрыла школу, дома вдоль улицы. Я взглянула на солнце, а оно стало похоже на размытый желтый шар, потом и он начал меркнуть, исчез, а на улице потемнело, как в пасмурный вечер. Такое видела впервые.
... Нет у меня подруги или друга, которому можно было бы доверить свою радость, свое горе. Была Лариска, мой дорогой Чижик, но теперь ее нет. Помню, как зимой забирались мы с ней на печку и вспоминали детство, мечтали о будущем. Как же плохо без нее!
... Никак не отвыкну от Лариски и всё кажется, что уехала она куда-то только на несколько дней и вот-вот вернётся.
... Сегодня сидела возле дома и вдруг около сарая увидела ласку: ушки торчком, глазки черненькие и блестящие, как стеклянные, сама беленькая, а головка светло-коричневая. И бежала она от погреба, несла в зубах мышь, а когда собака погналась за ней, то бросила её и скрылась за столбом. Как я ни искала её, найти не смогла.
... Наконец-то от моего дорогого Чижика получила сразу два письма! Как же рада им! Стараюсь уйти в уединенное место, усесться поудобнее и читать их, читать.
... На уроке истории учительница рассказала, как французами был завоеван греческий город и четыреста пленных расстреляли на берегу моря. «Вот если бы написать роман об этом и героем сделать кого-то из этих воинов!» сказала я Данилкиной Зине, а она удивилась: «И ты сама до этого додумалась?»
[i]«Суть преображения не во внешнем, заметном глазу. Суть во внутренней перемене, во внезапном загорании внутреннего света, во внезапном открытии целой лестницы вверх, по которой идти и идти. И это - исчезновение стен, открытость бесконечному. Это - способность взглянуть на мир глазами Бога, способность ответить на свои же вопросы - человеческие, слишком человеческие - на вопли страдающего сердца и разума так, словно Бог дал человеку СВОЙ глаз».
По-видимому,
