потом и приезжать стал, - придёт в библиотеку и угощает конфетами. Видела, что нравлюсь ему, но это только смущало, хотя, конечно, и льстило: такой человек и...
А еще при клубе художником-оформителем работал Игорь Борисов. Был он старше меня лет на восемь, строен, почти красив, но непонятен, - сдержан, немногословен, с какой-то неожиданной реакцией на мои слова, эмоции, - и всё фотографировал меня, так что, о тех годах у меня сохранилось много фотографий.
Из записной книжки:
[/i]«Русский чудо-человек»! «Врага уничтожить - большая заслуга, но друга спасти - высшая честь».
... «Любовный напиток» - опера Доницетти*.
…«Всего на земле 2,5 миллиарда человек. Как нас много!
... «Если бы молодость знала, если бы старость могла!»* Узнать, кто это написал?
... (Мои четверостишия):
Прогнала ветер северный,
Призвала только южный,
Ручьями песнь прощальную
Пропела гимн зиме…
Мелодию печальную,
Тревожную, прощальную,
Ручьём снегов подтаявших
Слагаешь ты зиме…
... «Семь меринов, а сама – передом». «Волк и считанных овец дерёт».
… «Мне уже восемнадцать! «Живу ли я, умру ли я, а мошка все ж счастлива».
... (Список секретарей комсомольских* организаций, членов бюро, в их числе и я.)
... Виктор Гюго*. «Отверженные».
«Как и утром, он смотрел на мелькавшие перед ним деревья, соломенные крыши, вспаханные поля, - пейзаж, менявшийся при каждом повороте дороги. Такое созерцание иногда целиком поглощает душу, и почти освобождает ее от необходимости думать. Видеть тысячи предметов в первый и последний раз, – что может быть печальнее этого и вместе с тем глубже? Быть может, в самом туманном уголке своего сознания, он сопоставлял эти изменчивые горизонты с человеческим бытием. Все жизненные явления непрерывно бегут от нас. Сумрак чередуется со светом; после яркой вспышки – тьма; каждое событие – поворот дороги. Вы смотрите, спешите, протягиваете руки, чтобы схватить мимолетное видение и вдруг приходит старость. Вы чувствуете какой-то толчок, вокруг черно; вы смутно различаете перед собой темные врата; угрюмый конь жизни, который привез вас сюда, останавливается, и некто, с закрытым лицом, некто, неведомый вам, уже распрягает его во мраке».
... Организовать вечер, посвященный 50-летию февральской революции*. Если не организую, то я – трус».
Вам, читающим эти строки, не понять того «подвига», о котором писала, - ведь о февральской революции» в наших учебниках истории не упоминалось, - нам положено было знать только о великой октябрьской*, которую теперь называют большевистским переворотом.
Из дневника:
«Сегодня мама рассказала, как в морозы три колхозницы пошли в поле, набрали картофельной ботвы, чтобы протопить печки, а их заметил председатель, проезжавший на мотоцикле, и приказал бросить вязанки. Две женщины бросили, а третья нет.
- Ах, ты так? – крикнул.
И развернул мотоцикл, сбил её с ног. Попала она в больницу, а председатель еще и пригрозил ей: если дочка не вернется в колхоз, то отнимет приусадебную землю. И теперь ее красивую дочь сокращают с работы в городке, посылают назад, в колхоз. Вот так… А в наших песнях поют: «Я другой такой страны не знаю, где так вольно дышит человек».
... Иногда хочется попасть на необитаемый остров, целоваться с собаками, обнимать любую скотину, но не людей, - часто вызывают тоску. Ну, почему, почему они такие серые и жалкие!
... Мама рассказала, как хотела украсть ведро картошки у соседей для нас, голодных. Надо записать.
(И позже напишу рассказ «Ведь я же человек!»)
... (Моё стихотворение)
Ветер холодный, резкий
В лицо мне бросает снегом,
Срывает одежду, дерзкий,
Морозит и душу и тело.
Иду я ему навстречу.
Приду я к желанной цели!
И злее метели были,
Сломить же меня не сумели.
Нет-нет! Не пойду дорогой,
Которой другие крадутся.
Для них этот ветер – попутный,
Назад им уже не вернуться.
Пусть ветер воет, тоскуя,
Пусть яростней, злее погода,
Но дань свою донесу я –
Искру тепла для народа».
Идеология КПСС* во многом была фальшивая, - писали одно, а в жизни было иначе, - но наши юные и наивные души схватывали её призывы «жить только во имя народа и для народа», вот и это моё стихотворение было искренним.
Из записной книжки:
«Моя характеристика: Весьма вспыльчива. Не терпит лжи. Любит энергичных, веселых, отзывчивых, добрых людей, природу, музыку, красоту, изящество. Слишком самолюбива. Себя не уважает, иногда даже презирает. Меланхолична часто. Если полюбит, то ОН будет ее Богом и пойдет за ним на край света.
… Были с сестрой в Доме культуры на проводах колхозных ребят на целину*. Ораторы со сцены «держали» речи по бумажкам, а прямо перед ними в первом ряду сидели те, кто уезжал… тощие, заморенные и многие в летней обуви. А ведь зима!
…Из газеты «Правда»: «Январский пленум поставил задачу довести валовой сбор зерна за пять лет не менее чем до десяти миллиардов пудов, поднять целины тридцать миллионов гектаров». После всей этой пропаганды по радио, после заседаний, совещаний, собраний, конференций, докладов хочется стать дикарем, лазить по деревьям, есть сырое мясо и (самое страшное!) убивать ИХ!»
Если тогда мой блокнот с этой записью попал в руки бдительного комсомольца, мне мало не показалось бы.
А жили мы тогда в такой «социальной обстановке»:
После смерти Сталина* надеялись на какие-то перемены к лучшему. Но кроме нового имени вождя КПСС Маленкова* ничего не изменилось. Потом его сменил Никита Хрущёв*, и вскоре «развернулась компания» по призыву комсомола ехать осваивать целину. И молодежь поехала в Казахстанские степи из городов, а больше – из деревень, потому что оставаться в колхозах было голодно, да к тому же и паспорт на целине можно было получить (колхозники тогда были еще крепостными, - беспаспортными). И целину распахали, засеяли, уже на второй год был собран огромный урожай зерна, из которого (узнаем только через десятки лет) три четвертых пропало, - не смогли вывезти, и оно сгорело прямо в буртах, было расклевано птицами. И всё же четыре года продолжался этот эксперимент, нарушивший экологию того края, а когда над распаханными полями закружились песчаные бури, то с шестьдесят третьего газеты перестанут пестреть заголовками о «новой победе Партии и правительства».
Но при Хрущёве объявлялись новые призывы: об укрупнении деревень (в результате чего будет уничтожено более тысячи мелких селений), о внедрении торфо-перегнойных горшочков. А после того, как вождь КПСС съездит в США и развернет компанию по внедрению кукурузы, надеясь именно ею спасти голодающую страну, стоящую в очередях за хлебом и молоком, и объявит: «Догоним и перегоним Америку!», то выйдет постановление, по которому в деревнях запретят держать скот, станут отбирать его у частников, чтобы выполнить «намеченные планы сдачи мяса государству», - в колхозах от бескормицы «поголовья» оставалось мало, - и только в течение нескольких месяцев «скупят» двести пятьдесят семь тысяч коров, тут же отобрав у сельчан сенокосы, урезав приусадебные участки (которые, кстати, потом зарастут травой), и очереди за молоком в городах удлинятся за счет обобранных и голодающих «доблестных тружеников колхозной деревни». Потом Хрущев бросит новый клич: надо накормить страну кроликами! И под фермы «по разведению» начнут отдавать даже сельские клубы, школы. Но не спасут и кролики, а при всеобщем дефицит продуктов, начнутся волнения в Новочеркасске, Краснодаре, Вилюйске, и как после Великой Отечественной войны, снова введут карточки.
Вот при таких событиях будем жить, защищенные от правды пропагандой, заставляющей верить в пророчество первого секретаря ЦК КПСС Хрущёва: «Нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме!» Наверное, кто-то и верил, но у мамы и брата Виктора было своё отношение к идеологии социализма и власти.
«Я просыпаюсь. В хате еще темно. Но ах, как же радостно ощущать и тепло, исходящее от большого, выбеленного под праздник тела печки, и аромат только что выпеченных булок! А еще, - знаю, знаю! – сейчас от порога донесутся сбивчивые голоса ребятишек, славящих Христа, и от их неуверенного и торопливого лепета с привычным «Тётенька, дяденька, с праздником вас, с Рождеством* Христовым!» во мне на весь день поселится непонятное (что причиной?), но светлое чувство».
С мукой в те времена тоже было плохо, но мама всегда сберегала мучички, - именно так называла её, - чтобы к Рождеству испечь булки. И вот после очередного Рождественского лопотанья детишек, еще бегавших тогда по домам в этот великий праздник, я и сделала эту запись, по которой потом написала рассказ «Лимон на снегу». А тогда шло очередное наступление на религию, - закрывали храмы, прятали в лагеря священников под «мудрым руководством» ЦК и её первого секретаря Никиты Хрущева, который пообещал показать стране «последнего попа».
«Снег почти растаял, но за ночь деревья густо покрылись инеем, утром вспыхнуло солнце, ударил морозец… Красота!
...Вот я и не работаю в библиотеке, - мама настояла на этом, сказав: «Прямо на глазах моя девка таить, и настолько слаба стала, настолько!.. Того и гляди чахоткой заболеить!»
Приходя с работы, я сразу ложилась, - не было ни сил, ни желания даже поесть, - и мама вначале отпаивала меня чаем из ложечки, а потом я вставала и ужинала. Почему так уставала? Может, потому, что мой начальник майор Михайленко часто доводил меня до слез, заставляя делать то, что казалось унизительным, - разносить по домам газеты, за которыми офицеры в этот день не пришли в библиотеку. А, может, выматывали те двенадцать-пятнадцать контрольных работ, - уже училась заочно в Ленинградском институте Культуры, - которые надо было написать и отослать в институт. А еще каждый день помогала маме на парниках, в огороде, да и на танцы хотелось успеть, - заходили подружки, ждали, - так что, мама была права: я таяла день ото дня, и уже пропадало желание ходить в парк, в кино, а только хотелось забиться в уголок и лежать.
«Прочитала «Маленького принца» Антуана де Сент Экзюпери* и будто утолила жажду из светлого родника.
... Сегодня приезжал к нам на черной «Волге» Владимир Константинович Соколовский, первый секретарь Обкома по идеологии, - Виктор редактирует его рассказы, готовит их к изданию. Какой он красивый и умный!»
[i]Мой родной дом… Вместо забора - кусты жёлтой акации, перед ним - поляна, покрытая муражком, упругой травкой с мелкими плотными стебельками и листочками, которые быстро отрастают, как их ни вытаптывай, возле дома – огород с грядками и картошкой, в доме – тюлевые занавесочки на окнах, ситцевые – на дверях, мебель… если можно её, соструганную и сбитая братом, так назвать. И вот к этому тихому обиталищу подкатывает чёрная «Волга». (Теперь обилие машин – привычное дело, но в то время они были редкостью, а на «Волгах»
