от недосыпания, - дочка плачет через каждые два часа. Кажется, что не выдержу!.. Но сегодня Платон впервые остался дома с малышкой, а я ходила гулять, а вернее, бегать по магазинам, и эта пробежка стала для меняпраздником».
Да, трудно было привыкать к несвободе. Платон уходил на работу, мамы рядом не было и во мне, напрочь привязанной к дочке, рождалось ощущение: я – под арестом. Под домашним арестом. Иной раз даже плакала от бессилия и невозможности вырваться из замкнутого круга. Но надо было привыкать. Надо было как-то выкарабкиваться к МОЕЙ свободе, но уже ВМЕСТЕ с дочкой, ибо она подарила мне то неизведанное, великое счастье, когда впервые её принесли в палату.
«Вчера Платон пришел домой поздно, сел ужинать. Молчит. Вижу, что-то случилось. Спросила. Нет, всё, мол, нормально и, молча, ушел к себе.
И все же оказалось: на собрании местных писателей, когда зашла речь о вводе наших войск в Чехословакию* для подавления восстания, он сказал: «Это чудовищно!», а значит, произнёс крамолу. Да и на прошлой неделе в передаче упомянул, что преступно, мол, взрывать старую церковь на Набережной. Естественно, Обкому партии такие слова журналиста не понравились, - решения Обком вне критики! - и вот теперь секретарь по идеологии Смирновский давит на нашего с Платоном начальника Анатолия Васильевича, чтобы тот убрал с телевидения крамольного, непослушного журналиста. Думаю, нашему относительно обеспеченному житью скоро придет конец, - опять Платона уволят за то, что «не тем духом дышит», то бишь, не той идеологией».
Полтора года назад Платона взяли к нам на телевидение и я, делая с ним передачи как режиссер, всё рассматривала его: неглуп, многое знает, многое ему интересно, да и темы для передач выбирает необычные, - явно со своим, не банальным взглядом на окружающее. И всё это мне нравилось. Но он был женат. Правда, уйдя от жены, - уж очень разными оказались, - и двоих детишек, уже с год жил на чужой квартире.
А приехал он в наш город из Чернигова и уже успел там поработать автоматчиком музыкально-мебельной фабрики (после окончания техникума), в редакции комсомольской газеты «Заря коммунизма», корреспондентом где-то в Казахстане, а в нашем городе – в «Комсомольце», в многотиражке Автозавода и, наконец, занесло его в наш Комитет по радиовещанию и телевидению.
Начинался апрель, но уже зеленели березы, а трава была... хоть коси. Делая передачу о геологах, приехали мы на их стоянку в лес, где те искали минеральный источник, поднялись на буровую вышку и там, над верхушками елей, Платон впервые сжал мою руку. Потом бродили мы в лугах, что рядом с телецентром, целовались под стогами сена, а жаркой июльской порой уехали к озеру, жили там несколько дней в рыбацкой гостинице, купались, плавали на лодке, провожали алые закаты, встречали сероватые рассветы… А когда в оранжевом сентябре я поняла, что беременна, то у меня сразу же вместе с токсикозом началась депрессия, - то ли это было просто физиологическое явление, то ли не знала, что делать дальше? Но несколько недель жизни стали для меня кошмаром, ведь выходить за Платона замуж я не думала, а он… А он развёлся с женой, приехал со своим другом Николаем Иванцовым в черной «Волге», отвёз меня в небольшой районный городок и там нас зарегистрировали.
Любила ли я Платона? Да, конечно. Но любовь моя... В молодые-то годы как мечтается? Стоит только её, долгожданную, найти, и всё!.. поселится в душе навсегда. Но увы, оказалась, что правда – у Владимира Маяковского*: «Лодка любви разбилась о быт». Вот и наша разбивалась, - и не однажды - давая течь, и надо было её латать и латать. Впрочем, любовь во мне всегда была каким-то душевным надрывом.
А, может, другой не бывает?
«Ездила в родной Карачев…Только вошла в дом, положила дочку на кровать, а она снова начала плакать, и мама всплеснула руками: «Да она голодная!» Сварила манной каши, я налила ее в бутылочку, натянула соску и… И сейчас перед глазами: ручёнки с длинными пальцами крепко держат её, и она с жадностью сосёт, сосёт кашу!
Мама, спасибо за подсказку! Теперь хотя бы высыпаюсь.
... Наконец-то моя двухмесячная дочка поняла, что есть день и ночь, когда надо спать.
А еще спит и два раза в день, так что у меня появились полтора-два часа, когда занимаюсь вот чем: сажусь и на машинке перепечатываю свои дневники, которые веду с четырнадцати лет. Интересно! И вот несколько записей из них:
«В этом году очень морозная зима. Сегодня с утра подул холодный резкий ветер, к вечеру стал сильнее, а потом и снег пошел, началась метель. В прошлом году в это время уже тронулась река, а сегодня даже не похоже, что скоро будет весна».
... Мой брат Виктор сегодня осмотрел пчел и оказалось, что половина вымерли. Как жалко! Все лето они по каплям собирали мёд, гибли под дождём, пропадали в полетах, а мы этот мёд у них отняли, и вот они умерли от голода. Перед оставшимися стыдно.
... Вчера мама рассказала мне, что после войны её знакомую посадили в тюрьму на семь лет только за то, что они с дочкой собирали колоски* на колхозном поле, и в тюрьме она умерла. Неужели преступление - собирать колоски?
... Воскресенье. Мама ушла на базар продавать одеялку, которую мы вчера дошили. Если продаст, то купит нам хлеба, а корове санки сена. Она говорит, что Зорьку надо поддержать сеном, а то она совсем стала худая потому, что кормим ее только соломой».
Вот такие отроческие записки. Конечно, наивны, просты, но всё ж интересно: а какая буду я там... дальше? Ведь так много исписанных тетрадей!»
Тогда я еще не предполагала, что моё обращение к дневникам станет началом увлекательнейшего путешествия в минувшее, спора с ним, переосмысления и, самое главное, попыткой познать себя. А когда в девяносто первом издадут в России русского философа Николая Бердяева* и я прочту: «Воспоминание не есть сохранение или восстановление нашего прошлого, но всегда новое, всегда преображенное прошлое. Воспоминание имеет творческий характер», то моё «увлекательнейшее путешествие», получив подтверждение философа, превратится в «Одиссею» собственной жизни. Так что, дорогой читатель, пишите, записывайте всё, что зацепит, и с годами эти незамысловатые строки станут настоящим сокровищем, которое заиграет, засветится яркими, переливающимися красками.
«Как ни доказывал Платон право журналиста на правду, - даже в Обком ходил, – но пришлось ему подать заявление «по собственному желанию», так что Платон, пока не выхлопочем направление в ясли (журналистке с радио я подарила альбом, и она обещала помочь), будет сидеть с дочкой, а я выхожу на свою любимую работу,.
... Первый день на работе после трехмесячного перерыва. И угодила к «событию»: наш председатель Телерадиокомпании Туляков возвратился из Москвы и вот на летучке рассказывает о театре на Таганке:
- В холле висят портреты актеров в негативе. - И его большая губа пренебрежительно отвисает: – Даже под лестницей фотографии развешены, – молча обводя нас тяжёлым взглядом: - Потолок чёрный, актеры во время спектакля всё стоят на сцене за какой-то перегородкой и высовывают оттуда только головы. - Губа его отвисает ещё ниже: - Правда, в конце всё же пробегают по сцене, - снова медлит, ожидая поддерживающей реакции: - А фильмы американские... сплошной половой акт!
Снова обводит нас тяжелым взглядом, горестно вздыхает, а я сижу и думаю: «Ну разве такой руководитель может потребовать от журналистов что-то умное, интересное?»
Да он и не требовал. Самой главной его заботой (как и всех идеологических работников того времени) было: уловить «идейную направленность» Обкома, отобразить её в передачах, и не пропустить «вывихов». Но нас, телевизионщиков, - в отличие от радийцев, - в какой-то мере спасало то, что Туляков не знал нашей технологии, да и не хотел знать. Помню, как на каком-то собрании бросил: «Не пойму я вас, телевидение», и перестал ходить на наши еженедельные летучки.
«Меня, как главного режиссера, прикрепили к обкомовской поликлинике. И ходила туда. Коридоры пусты (а в наших-то, народных - очереди!); вдоль стен - диваны, как подушки (нам бы в квартиру хотя бы один такой!); врачи принимают каждого чуть не по часу (а нас, плебеев, выпроваживают минут через десять); в холл вносят еще и импортные кресла (таких даже не видела), а напротив сидят два холеных представителя «великой и созидающей» и громко рассказывают о своих болезнях. Противно. Больше не пойду.
... Областной партийный орган «Рабочий» вышел с фотографией моего коллеги режиссера Юры Павловского и статейкой о нём: лучший режиссер! То-то накануне заглядывал в наш кабинет секретарь парторганизации Полозков:
- Юра, фотографироваться!
А я возьми да спроси, шутя:
- А меня? Почему меня не приглашаете?
- Мы так решили, - бросил... словно отрезал.
И сообразила: так ведь Юрка хоть и работает у нас «без году неделя», но зато член КПСС*.
... Запись передачи «Встречи». Клоун Май. Ма-аленький, с собачкой, - словно мягкой игрушкой! – жонглирующий кольцами, мечами.
Местный поэт Фатеев:
То, чего не забуду,
То, чего еще жду, -
Это только акация
В белом-белом цвету...
Но перед самым эфиром позвонили из цензуры: «Убрать строчку в стихотворении «там, где косточки хрустят». Ох, и до косточек им дело!»
В годы Перестройки* (до девяносто первого года) часа за два до эфира автобус увозил сценарии наших передач в отдел цензуры, там их читали «ответственные товарищи» и вычеркивали недозволенное, так что экспромты в эфире были недопустимы, и журналисты с выступающими, поглядывая на телекамеру, просто читали заранее написанные тексты. Каково было зрителям смотреть такие передачи?
«Планерка. А планировать нечего. Мой начальник Анатолий Васильевич выговаривает журналистке Носовой:
- Вы должны были сделать праздничную передачу…
- Вот она, - встряхивает та листками: - только не отпечатана.
Потом выясняется, что печатать и нечего.
- Тогда надо запланировать передачу Юницкой, - предлагает.
Перепалка между ним и зав. отделом Ананьевым и он, - маленький, лысый, вечно с какой-то приклеенной улыбкой, которая и сейчас на его губах, - разводит руками:
- Но нет сценария. - И кивает на меня: – А главный режиссёр не соглашается планировать без сценария.
Анатолий Васильевич смотрит на меня с укором:
- Отстаем по вещанию на три часа.
Но я не сдаюсь: нет, мол, сценария».
Зачем это делала! Зачем портила нервы и себе, и Анатолию Васильевичу, который был симпатичен мне?
[i]А стал он заместителем Тулякова уже при мне, и дело было так: мой брат редактировал в то время рассказы секретаря Обкома партии по идеологии Владимира Владимировича Соколовского, и когда как-то зашла речь о замене заместителя Тулякова на местного писателя Савкина, (который любил цитировать строки Тютчева*: «Природа – не слепОк, не бездушный лик», то брат и порекомендовал Анатолия Васильевича, который тогда был первым секретарем комсомола в Карачеве. А человек он был мягкий, эмоциональный. Помню, как не раз даже слезы поблескивали у него на ресницах
