его немощность, украдкой взглянула на меня.
Казалось, глазные яблоки в мутной склере со скрипом повернулись и навелись на нас, однако выражение в них не изменилось, словно они уже не воспринимали мир по эту сторону грани.
– Боже! – прошептал кто-то за спиной.
Я обернулся и увидал Таню. Она терзала полотенце.
И тут у него начался приступ стенокардии.
Сестра подошла и сделала укол.
А мы вышли на кухню.
– Что? – только и спросила Таня.
Черт бы побрал такие вопросы, на которые заранее известен ответ, черт бы побрал залатанные души и крики в глазах, черт бы побрал этот мир, в котором ты должен отвечать женщине.
Но я ответил и тут же пожалел, как жалел уже не раз в просторном вестибюле, где пахнет кухней и где тебя перехватывают взволнованные родственники, или в тесной ординаторской, когда там никого нет, или в кабинете главврача, куда ты их заводишь в надежде, что это не выбьет тебя из колеи на остаток дня. Но, как правило, это выбивает, почти всегда.
– Думаю, вопрос суток, – ответил я.
– Вот как... – произнесла она растерянно и с натугой внутри себя. – Значит, в больнице не ошиблись... не ошиблись... – дважды повторила она тихо, так что услышать мог только я, – и надежды нет...
Надежда в данном случае была элементом чисто философским и имела к нам косвенное отношение, даже если бы мы хотели, чтобы это было не так.
– Нет, – подтвердил я, – не ошиблись.
Просто я знал, как это делается. Любой завотделением постарается избавиться от «безнадежного», чтобы избежать возможных и невозможных неприятностей.
– Только не говори бабуле... – попросила Таня. – Ладно?
И с этого момента я понял, что мы единомышленники, словно ее фраза что-то заронила в меня – на благодатную почву ожидания – и это «что-то» дало первый робкий росток.
Вряд ли это имело какое-то отношение к сексуальности – я не люблю крупных женщин. Наверное, оттого, что сам вечно задеваю макушкой о верхнюю перекладину двери, не люблю и оттого, что стоит только представить их в зрелости – тяжелых и раздобревших, как включается внутренний тормоз.
Но в этой рыжей женщине присутствовало нечто другое, отличное от всех других женщин, которых я знал. И опыта по этой части у меня не было. Я бы назвал это душой. Ибо душа жила в ее лице, а рыжие волосы, такие ровные и густые, что, если отвлечься от реальности, кажутся конской гривой, глаза за стеклами очков, зеленые и страдающие, рот с тонкими неяркими губами, веснушки вокруг – все это было лишь внешней оболочкой, картиной, в которую вложено главное – одухотворенность. И неважно, так ли уж прекрасна внешне сама картина, ибо в ней – божественная суть.
– Ты поможешь ему? – спросила она.
– Да, – ответил я. – Я сделаю все, что могу.
– Я пойду с тобой, – твердо сказала она.
– Нет, – ответил я, – сестра достаточно опытна.
Мир далек от совершенства. Оттого что ты хочешь его изменить, он еще не меняется, и тебе остается одно – изо дня в день делать свое маленькое дело и думать, что никто иной не сделает его так, как умеешь делать ты. Вопрос только в том, нужно ли это дело еще кому-нибудь, кроме тебя самого. И от этой прозаической мысли однажды наступает усталость и то, что называется профессиональной привычкой.
Сколько раз это повторялось в жизни. Ты включаешься совсем на другой лад, зажимаешь себя в тиски, клещи, идешь и работаешь. Ты обливаешься потом и чужой кровью, накладываешь зажимы на кровоточащие сосуды и вводишь расширитель, а кто-то внутри тебя отмечает, сколько пролилось крови и сколько ее выбрано стерильными марлевыми шариками.
Я тщательно вымыл руки под кухонным краном. Я мог быть полезен, когда начнется агония.
Я сказал сестре, кто я такой и чем занимаюсь в холодной стерильной комнате, именуемой операционной. И на мой вопрос она ответила:
– Нефректомия левой почки почти год назад и уменьшение выделения мочи из правой.
– У вас все имеется? – спросил я.
– Да, – ответила она.
И только тогда я сообразил, что тот, кто умирает на диване, мой дед и что мне предстоит проводить его в мир иной.
Испытал ли я что-то в результате такого открытия? Нет. Для меня он остался одним из многих больных – Петрунькиных и других, которых я ежедневно видел в больнице, которые ковыляли по коридору со своими трубочками и скляночками с мочой, которые месяцами лежали в переполненных, затхлых палатах, больше смахивающих на средневековые богадельни, и которые все же умудрялись выживать и даже повторно попадать на операционный стол, и по старым шрамам и рубцам от незалеченных инфильтратов я узнавал их. Я даже знал одного человека, который проделывал подобный номер не меньше восемнадцати раз.
Дед был в помраченном состоянии и вряд ли понимал, кто я и что с ним происходит. Да и важно ли это было? Медицина делала свое дело, и главное было пройти самый короткий путь с меньшими страданиями.
Вечером у больного катетером взяли мочу, и он успокоился.
Я знал, что у нас есть небольшая передышка, и отправил сестру отдохнуть.
Часа через три мы повторили операцию, но оттока почти не было, а то, что сочилось, было наполовину с кровью.
Сестра сделала два укола, но все равно он лежал, задрав подбородок, и грудь у него вздымалась, как кузнечные меха, и я знал, что сейчас это начнется или уже началось, потому что грани никогда не бывает, вернее, ты сам не замечаешь, даже если очень сильно хочешь – не замечаешь.
И все они столпились у окна и молчали. И женщины молчали, только, наверное, плакали.
Я не оборачивался. Я просто стоял засунув руки в карманы брюк и смотрел через окно вдаль, где виднелась зеленая листва, очень зеленая листва тополей, и тот берег Оки, но самой воды не было видно, потому что дом стоял высоко. И если приподняться на цыпочках, можно было наверняка разглядеть крест далекой церквушки.
А когда оглянулся, из присутствующих остались только Александра Васильевна и Таня.
– Здесь... здесь бо-ллит-т, бо... – Рука деда поползла и легла на грудь.
Грудь вздыбилась. Раз. И еще.
Потом там что-то случилось.
Потом заклокотало.
Потом последовало два вздоха – мучительно-судорожных.
И все.
Смерть.
И последняя грань.
Я вышел на кухню под любопытные взгляды невесть откуда набежавших бабок в черном, а оттуда – на свежий воздух.
Глава третья
Я стоял под вечерним небом и чувствовал, что устал, что меня вымотала дорога и все остальное, что единственное, чего хочется, – очутиться в своей комнате, посидеть перед телевизором и завалиться спать. И я спросил себя: «Наскучило тебе?..» И: «Чего же ты хочешь?», и сам же ответил: «Ничего...»
Я покинул дом и сад, где старушки начали священнодействовать, и очутился в слегка сереющих сумерках, и река уже дышала прохладой, и небо из по-летнему бездонного стало превращаться в синюю вуаль на востоке.
В кустах белели надгробия и две фотографии древних созданий. На розовом граните, где было выбито: «Борисов-Мусатов», спал обнаженный мальчик. За кустами, над самым обрывом, стояли скамейки, а дальше чувствовался простор.
Я стоял и смотрел на реку, на темнеющую зелень у самой воды и дальше, где она приобретала иные краски, смешанные с красками неба и сумерек.
Сумерки наступали оттуда, издали, а сама река светилась и отражала свет, шедший сверху, и поэтому, наверное, было еще все различимо. На траверзе далекого мыса черными точками выделялись рыбачьи лодки. От них к Тарусе полз крохотный катерок с белыми усами-волнами за кормой, а совсем близко двухместная байдарка, над которой на высокой мачте развевался вымпел, завершала дневной переход. Я долго следил, как дружно взмахивают весла и капли воды блестят в лучах заходящего солнца. Но вот байдарка скрылась за мысом и катерок дополз и разрябил плавное течение, и наступил перерыв в действии, если бездействием можно назвать то, что не заметно глазу и сокрыто от нас не по причине природной неприспособленности, нет – слепоты.
Тогда рядом беззвучно возникла рыжая женщина, взялась за поручни ограды, за которой начинался простор, и стала молча смотреть, потому что, наверное, молчал и я, или потому, что это было свойством ее натуры. Что вполне устраивало меня.
С деревьев облетали листья. Редко, но облетали. Они облетали сами по себе, без участия ветра, и летели наискось, вначале на фоне неба, затем – далекого сереющего леса, затем – стоящих внизу тополей и пропадали из поля зрения около тропинки, что вилась желтой лентой по-над берегом. Иногда они кружились как вертолетики. Маленькие березовые и тополиные вертолетики. И эти вертолетики были единственным движением в сереющем мире.
Я стал думать, что это надо запомнить. Я старался это запомнить, потому что уже не раз жалел, что не родился художником и не умею передавать краски улетающего дня, и пожалел, что не захватил блокнот, который остался в синей сумке на полу кухни.
Наверное, все же я немного опьянел от впечатлений и усталости, потому что, если вы менее чем за сутки отмахаете полторы тысячи километров и увидите смерть человека, которого совсем не знали, но который, тем не менее, приходится вам дедом, не думаю, что вы будете чувствовать себя по-иному. И вечер был располагающий, и панорама за рекой, и даже женщина рядом, которая оказалась мне двоюродной сестрой и с которой когда-то мы росли в одном доме, и одни и те же руки нянчили нас, но которую я совершенно не помнил, не знал, о существовании которой не подозревал почти тридцать лет – настоящая русачка, рязанская баба с интеллектом и глазами философа и веснушками из общего детства, ставшего, по сути, общим небытием. А впрочем, случая ли, – если настоящее рассматривать как последовательность вполне очевидных поступков людей с тех времен, когда избиение себе подобных входило чуть ли не в задачу системы, до моих родителей, вынужденных испытать на себе все это.
Вот такую штучку я откопал над обрывом. Выкопал из песочка, сдул песчинки и любовался, еще не зная, как к этому отнестись. Я слышал, что иногда подобное случается в нашей благословенной стране, но никак не предполагал, что это может иметь отношение и ко мне. Я так думал, пока не началась реакция – выходит, меня обокрали нагло среди бела дня и посмеялись в лицо через тридцать лет, и того, кто смеялся, достать было невозможно, потому что кости его гнили где-нибудь в Кремлевской стене, но ухмылка осталась, ухмылка продолжала корчиться и уже походила на злорадный оскал, на предсмертную маску сумасшедшего.
Нет! Я не намерен прощать! И желваки мои напрягаются, и древняя сила неандертальца в тысячном поколении, пращура моего, который был более чем свободен, закипает и ползет мурашками вдоль спины, и я, сам не ведая того, цежу проклятия.
Но затем я повернулся и посмотрел на Таню.
Теперь она сидела, прямая, с приподнятыми плечами, сложив, подобно скорбной мадонне, руки в подоле юбки, из-под которой белели коленки, сдвинутые и поджатые под скамейку. И наверняка так же плотно прижаты были там лодыжки в туфлях-лодочках.
Она чем-то напоминала мне осень, но не ту глубокую, ноябрьскую, и не сентябрьскую, еще мягкую, а уже определившуюся спокойно-размеренной чередой своих (только своих) лет, ход которых преднамерен в силу внутреннего равновесия отнюдь не случайно и не хаотично, – высшим? Да, пожалуй.
Я увидел мягко очерченный профиль – чуть вздернутый нос, края губ,
