Рыбачий

шуточки, что даже наш Дуксик начинал бегать по берегу с веселым лаем.
       – Надо идти. Скоро лодки подойдут к берегу. Как ты думаешь, много будет рыбы?
       – Сегодня правильный ветер. Завтра поменяется и принесет дождь.
       – Отвечаешь?
       – Отвечаю! – Сомс похлопал меня по плечу, и мы отправились встречать лодки…


Поначалу Альберту Нагелю судьба улыбалась. Власти не беспокоили, присматривая только за порядком и налоговыми отчислениями. Альберт развернулся широко: построил лесопилку и успешно продавал пиломатериалы; вступив в общество балтийских немцев, начал играть на лесной бирже; продавал участки земли вокруг поселка под застройку удобным людям. Рыбный промысел, как оказалось, довольно капризное дело, приносил не столько деньги, сколько известность, когда Нагель, заводя новые связи, делал щедрые подарки красной рыбой. И все было бы ничего, но тут грянул 1905-й год, и старый Нагель, его хорошая память, подсказала ему, выходцу из немцев, что ловить рыбу на этом берегу более не стоит. Он долго вынашивал свой новый план, не раскрывая его даже сыну. Потом решился, написал обширное письмо супруге в Германию и стал тихо переводить дела. Сын выслушал отца спокойно, мол, возраст, кругом неспокойно, будущее неясно. Нагель младший просил только об одном – отвезти его десятилетнего сына вместе с любимой собакой, овчаркой Читой домой, в Германию. Его жена Розалинда, узнав об отъезде сына, поначалу горячо воспротивилась, потом как-то сникла и больше не произнесла ни слова, и слегла. Когда на вокзале в морозный вечер в неясном свете фонарей прощался с отцом и сыном, он точно знал, что больше никогда их не увидит. Отец молчал, часто протирал стекла очков от невидимого снега, и боялся посмотреть в глаза сыну, десятилетний подросток обнимал отца, не произнося ни звука. Тогда, на вокзале, громкие удары колокола заставляли вздрагивать, истеричные гудки паровозов вызывали тревогу; все как-то смешалось, перекосилось, как тот трамвайный вагон, который подвез их три остановки до станции и сошел с рельс на заснеженной стрелке и встал поперек пути – в городе проходила очередная демонстрация. Нагель после вокзала перешел вокзальную площадь и распахнул дверь гостиницы. Он решил переночевать, а утром вернуться домой в Рыбачий. Постель он так и не разобрал, а ходил по номеру, пропахшему прежним постояльцем, курил одну сигарету за другой, пил холодный чай из стакана в подстаканнике, и смотрел в окно, наблюдая за спящим городом – извозчики на санях развозили довольно шумных посетителей из ресторана напротив, тут же подъезжали другие – мужчины помогали дамам выбраться из тесных объятий экипажа и быстро затаскивали их в широкие стеклянные двери. Вскоре все стало рушиться на глазах. Большая война и череда революций ломали судьбы мира и каждого человека.


1 июня 1930 года
Мы никогда не сидели без дела. Даже для отдыха всегда находилось какое-то занятие. Вот и в тот день, в будний день начала лета, когда все вокруг волновалось новой жизнью, я решил закончить свою конструкцию солнечных часов. Единственный рисунок нашелся в книге Сомса. Там же, только через три страницы, нашлась короткая инструкция по установке. Я заранее подготовил небольшую площадку на верхушке своей наблюдательной дюны – тщательно выровнял, удалив даже самые малые корешки травы, и уплотнил песок. Критически осмотрел свою работу. Здесь бы выложить все плоскими плитами песчаника. Но где же их взять… Пришлось остановиться на гранитной гальке. По рекомендации деда тщательно утрамбовал специальной деревянной колотушкой. Надо было определиться с гномоном, указателем часов. Проще всего пойти к Якобу. Он кузнец хороший, но мужик прижимистый, говорили, старую подкову другой раз не выпросить. Пришлось отправиться к Юргену. Можно было посмотреть на его работу, а работал он, надо сказать, лихо, немного похвалить и выслушать очередную байку, а потом уже спрашивать. От него мне досталась красивая кованая вещица подходящего размера. Угол наклона гномона пришлось вычислять, выслушав короткую лекцию Сомса по определению широты места. Учитель был терпеливым, практика принесла радость новых знаний. С помощью компаса определил направление гномона, а старые карманные часы деда помогли точнее найти первую полуденную отметку. Я уже дождался, когда пройдет час, и сделал еще одну метку правее – I, – но тут прибежал Олаф и сообщил, что нужна моя помощь. Ему для ремонта кроличьей клетки понадобилась доска. Разметку пришлось отложить.  Вдвоем отправились к Сомсу, и он быстро дал совет. В большом сарае хранилось старое имущество артели и материалы для ремонта лодок. С непривычки здесь трудно было ориентироваться. Я пошел по правой стороне, Олаф – по левой.
      – Как у тебя дела с навигацией, Пит? – голос Оле звучит глуховато – между нами развешано много сетей, брезент, какие-то веревки. – Дед говорит, что занятия языком прерывать нельзя.
      – Сегодня я зайду к тебе. Заодно помогу кроликам. Мне нравятся уроки Теда. Только практики нет. В поселке меня не поймут.
      – Я слышал, как дед говорил с отцом. Что-то он придумал. Пока молчит. Отец мне сказал, что уроки навигации важны только для моря. Здесь, на берегу можно обойтись компа… – Олаф внезапно замолчал. Послышался какой-то шорох, шум, что-то не очень тяжелое упало на земляной пол сарая. – Это просто невозможно! Я кажется что-то нашел, Пит!
      – Я иду…

      Сомса я нашел в мастерской. Когда я рассказал деду о нашей находке, он сначала растерялся. Потом быстро отправился к сараю. Он шагал так быстро, что я едва поспевал за ним. Олаф уже распахнул створки двери пошире, чтобы пустить больше света внутрь помещения. Я окликнул друга, он ответил: «Здесь я…» Там, почти в самом углу, возле стены, перевернутая кверху дном, на деревянных козлах лежала лодка. Олаф уже успел сбросить с нее кусок старой парусины на землю, прибрал в сторону какие-то тяжелые брусья. Сейчас, в полумраке, нарушаемом лишь редкими лучиками света, пробившимися под крышу, лодка походила на заснувшее крепким сном, животное. Вокруг летала мелкими мушками поднятая Олафом пыль. Сдерживая дыхание, дед подошел к лодке и положил обе ладони на деревянную обшивку. Не отрывая рук, он медленно передвигался все дальше, ощупывая полукруглое брюхо лодки, несколько раз постучал костяшками пальцев в разных местах. Олаф пропустил Сомса, чтобы тот мог добраться до кормы. Я не мог видеть лица деда, но по его дыханию чувствовал едва сдерживаемое волнение. Осмотрев корму, зачем-то приподнял ее и посмотрел в нашу сторону. «Давайте-ка, парни, вынесем ее на свет божий…» – обратился он к нам и махнул рукой к выходу. С его помощью мы нашли и установили козлы под крышей напротив дверей. Сомс показал нам, где лучше взяться за борта возле форпика, а сам подошел к корме, и мы втроем приподняли и переместили лодку на новое место. На удивление довольно большая на вид лодка оказалась легкой. Я измерил ее длину шагами. Получилось что-то около пятнадцати футов, я тут же в уме стал пересчитывать в метры, но голос Сомса сбил меня. «Друзья! Тут где-то должны быть еще весла и мачта. Посмотрите там…» – дед махнул рукой в сторону, откуда мы только что принесли лодку. Я переглянулся с Олафом, он кивнул головой, улыбнулся, и мы отправились выполнять указание. Я тогда понял, что начался новый урок, что капитан на мостике теперь Сомс, а мы – молодые юнги, или «салаги», как называют теперь неоперившихся молодых матросов. Олаф немного раньше признался мне, что Сомс ловко умеет дать нужное направление, а его дед – увлекает, не дает скучать без дела… Сверток с мачтой и всем такелажем мы обнаружили принайтованным на стене сарая повыше. Весла этой лодки после некоторой заминки и коротких поисков нашлись там, где обычно их не оставляют в подобных случаях – они оказались закрепленными внутри лодки. Сомс сказал нам, что неплохо было бы перевернуть лодку, когда он закончит осмотр снаружи. И я зачем-то просто нагнулся, встав на одно колено, и заглянул вовнутрь нашей находки. «Так вот ты какой, последний морской романтик…» – руки Сомса все еще лежали на обшивке, но теперь старик просто вспоминал. Мне почему-то не хотелось торопить деда…


        … – Он появился в поселке в первых числах июня девятьсот тринадцатого года. Молодой еще человек лет тридцати, одетый по-городскому, со вкусом, он сразу привлек внимание молодых женщин, занятых своей работой – любой приезжий человек по традиции всегда с интересом оценивался незамужними. Он, видно, приехал на коляске, оставил ее возле фольварка, а сам пошел по песку пешком. Почти километр по песку, это непросто. И обувь явно негородская, простая. Зачем-то искал меня. В тот год мы в поселке завершили строительство большого ангара для хранения рыбацкого инвентаря и снастей.
       – Похоже, у вас хорошие плотники. Здравствуйте! – приятный голос, выгоревшие на солнце волосы, загар на лице выдавали человека много времени проводившего на природе. С утра я занимался отсыпкой щебнем возле стены – работа простая, но требующая внимание. Медленно разогнулся и повернулся в его сторону, опустив лопату, занял позу отдыха землекопа.
       – Хорошие. Здравствуйте, – чтобы не смущать незнакомца, я не стал его рассматривать – не картина, – а посмотрел ему в глаза. Молодой человек как-то смешно сморщил нос и улыбнулся.
       – Айвар Круминьш, литератор, – и он улыбнулся еще шире. Та-ак. Банкиры у нас были, философы даже заезжали. Вот и литератор в гости.
       – Гунар Сомс, рыбак. – Во всяком случае, похоже, веселый пришел человек.
       – Я оторвал вас от работы. Давайте, помогу. Где у вас лопата? – Его глаза не нашли лопату.
       – Что вы, что вы! Какая лопата… Гостям лопат мы не даем.
       – А я вовсе не в гости приехал. Я к вам на работу. – Ну что же, хватит говорить, пора и делом заняться.

       И тут он, как с места в карьер, рассказал мне о своей мечте. А мечта простая – построить лодку с парусом и выйти в море. Рассказал, что предки его остались в Риге, недалеко от Даудери, что сам он купил себе домик в самом романтичном месте Вецдаугавы, что занимается переводами и даже пишет книги, которые издаются не только здесь, у нас, но и за рубежом, что сейчас у него родилась идея написать новую книгу, где он расскажет о людях моря, о труде и жизни, о радостях и слезах. Ему не хватало только одного – романтики. Он никогда не был в море. Я стоял и слушал. Приятная речь его выдавала за человека образованного, голос – за человека часто выступавшего, умевшего хорошо им владеть. Я все еще стоял, сложив ладони на верхушке черенка лопаты, и слушал откровения. Тогда мне показалось, что о таком говорить может только тот, у которого все давно уже оформилось, стало ясным, словно яркое солнце на восходе. Не доставало только одного – моря!

      – Тебе сколько лет, сынок? – спросил я, едва он замолчал. Он смотрел мне в глаза. А почему бы и нет? Чем черт не шутит, может и получится из него человек, знающий не понаслышке о морском труде. И к кому еще я могу направить этого юношу, кому доверить? Он же искал именно меня! И нашел. И открылся. Знать, хорошо он все уже обдумал. Вижу, как горят его глаза, его неподдельный задор.
      –