Отчуждение человечности

индустриальной эпохи люди, как правило, не конкурировали друг с другом. Исключения бывали - вроде конкурсов на замещение должностей (в самоуправляющихся общностях). Однако и в этих случаях конкуренция была ситуативной: лицо, что выиграло конкурс, заняв должность, могло, что называется, расслабиться и считать своё положение стабильным до очередных перевыборов. Контрактная система в какой-то мере и сегодня воспроизводит всё ту же схему. Однако схожесть эта весьма поверхностна: произошедший семантический сдвиг заставляет иначе воспринимать приближающееся время окончания контракта. Ранее истечение контракта было поводом оценить качество работы человека: если человек показал себя на должности хорошо, то можно было ожидать, что должность останется за ним. Сегодня истечение контракта у старых сотрудников рассматривается как возможность обновить персонал, влить в него новые качества. То есть работник оценивается не сам по себе, а в сравнении с тем, что может предложить рынок труда. А чтобы эффект от обновления персонала был максимальным, наниматель не должен быть связан необходимостью ждать, когда контракт у работника закончится; он должен иметь возможность улучшить персонал в любое время. Поэтому работодатели стремятся минимизировать число тех, кто работает по контракту, или составлять контракт так, чтобы в нём имелась лазейка, позволяющая, если нужно, уволить работника досрочно.

Современный человек, работающий по найму, знает, что в любой момент может быть выключен из производства без всякого ущерба для дела. С одной стороны, это означает, что доходы его нестабильны. И человек неизбежно начинает уделять преимущественное внимание своему финансовому положению. Он должен знать, насколько велика его подушка безопасности: достаточна ли она для того, чтобы дать ему дотянуть до нового трудоустройства. И в работе он начинает видеть, прежде всего, деньги. Деньги становятся выражением его уверенности в завтрашнем дне, а кое у кого - и уверенности в себе. У такого человека возникает иллюзия, что чем больше у него денег, тем больше он может. Способность достичь чего-либо сегодня всё чаще определяется с помощью суммы, которую на это можно потратить. Деньги в восприятии современного человека предстают синонимом силы.

С другой стороны, человек, чувствуя, что по-настоящему в нём никто на производстве не заинтересован (один винтик ведь ни чем не лучше другого), испытывает острый дефицит востребованности. Он не может реализоваться профессионально, поскольку оценку его профпригодности даёт наниматель, и она никогда не является окончательной: кто знает, что завтра потребует производство или предложит рынок труда? Та ценность, которую ты собой представляешь, в любой момент может быть девальвирована. Поэтому, чтобы получить хоть какое-то основание для самооценки, человек пытается реализоваться в непрофессиональной деятельности. При этом мало кто может обеспечить продуктивный характер такой деятельности - ведь основные силы забирает работа, от которой никуда не денешься, иначе останешься без денег. И всё, на что хватает человека за пределами производства, это - организация своего досуга или, если взять чуть шире, процесса потребления. Самореализация, таким образом, происходит в виде создания и следования определённой модели потребления, в качестве которой могут выступать покупки (в том числе специфической группы товаров), путешествия, погоня за вкусом ("ресторанный туризм"), поклонение идолу (реализация себя в качестве "фаната"), спорт - как в пассивной своей ипостаси (посещение состязаний или телепросмотр), так и в активной (фитнес, горные лыжи и т.п.), ведение личного блога и многое другое. Человек накапливает компетенции в сфере потребления и гордится ими.

Эти компетенции не могут быть так легко поставлены под сомнение, как компетенции в профессиональной сфере. Здесь нет давления рынка, нет конкуренции, нет внешних критериев оценки. А если у кого-то есть мнение, отличное от моего и он сомневается, так ли уж я хорош или так ли хорошо то, в чём я реализуюсь, то это - его личное мнение. Одно мнение против другого - каждый может остаться при своём.

Правда, для того, чтобы чувствовать себя неуязвимым, необходимо, чтобы значимость чужого мнения не превосходила для тебя значимость твоего собственного. Это означает, что у тебя не должно быть авторитетов. Авторитеты современному человеку мешают, и он уже практически полностью от них избавился. Вместе с авторитетами оказались утрачены и образцы для подражания: ведь это так естественно - стремиться соответствовать тому уровню, который воплощает в себе человек, чьим мнением ты дорожишь. Если же твоё мнение для тебя является конечной инстанцией, ты утрачиваешь ориентиры и стимулы для развития. Даже если ты продолжаешь при этом наращивать свои компетенции, этот процесс становится всё более случайным и бессистемным. Человек замыкает своё семантическое поле на самом себе, но для того, чтобы обрести под ногами твёрдую почву, этого недостаточно.

Погоня за соответствием занимаемому месту и поиск оснований для высокой самооценки достаточно утомительны. Большинство людей рано или поздно сдаются и примиряются со своей участью. Но это вовсе не означает, что им, наконец, удалось обрести душевный покой. Просто такой, прямо скажем, сломленный человек уже не ждёт хороших новостей. И потому он угрюм и раздражителен. Он также навыкает находиться в семантической пустоте и больше не верит, что жизнь может иметь какой-то смысл, выходящий за пределы его сиюминутного существования. Портрет такого человека, наверное, у каждого перед глазами.

4. Научно-техническая революция 

Человечество - это скарабей, который накатывает шарик культуры. Из того, что человеческий ум вбрасывает в интерперсональное, публичное (или социальное) пространство, мало что теряется. Со времени освоения письменности потери вообще минимальны. Культура аккумулирует и научные знания, и технические навыки. Это отложение научно-технических решений в актуальном социальном сознании обычно определяется как научно-технический прогресс (НТП).

В прошлом темпы научно-технического прогресса соответствовали общим темпам культурного накопления. Научные идеи и технические новинки возникали с такой же частотой, как и идеи, не относящиеся к науке и технике (мировоззренческие, социальные, эстетические). Наука ничем не выделялась на всеобъемлющем поле культуры, и она не была ни каким-то особым видом человеческой деятельности, ни - тем более - отдельной отраслью хозяйствования. А учёный не был своего рода профессионалом; это был просто образованный и думающий человек, если угодно - мудрец, со всеми полагающимися ему достоинствами и недостатками.

До сравнительно недавнего времени наука не занималась решением практических задач. Целью изысканий учёных мужей было чистое знание: они хотели узнать, как устроен мир. А если из знаний и следовало что-либо практическое, то это было лишь побочным эффектом. Техника же, со своей стороны, развивалась случайно: технические новинки возникали в качестве ответа на конкретную ситуацию. Инновационная деятельность опиралась на личный опыт и некий полученный от мастера-учителя багаж знаний и не имела под собой научной и методологической основы.

Новая эпоха резко повысила общественную ценность науки. Науку объявили силой, способной изменить мир (конечно же, к лучшему). А силу следует аккумулировать. Всё, что мешает концентрации силы, должно быть элиминировано. К науке стали предъявляться новые требования, изменившие характер научной деятельности и научного знания.

Наука перестала быть деятельностью одиночек. Возникло понятие научных школ. Но на самом деле идеал науки - вовсе не школа; в идеале все деятели науки должны выступать единым фронтом и действовать сообща, покоряя мир и преобразуя его в соответствии с потребностями человечества. Кое-кто из учёных до сих пор не прочь высказать оригинальные идеи, представить своё видение мироздания. Но сегодня подобная деятельность является факультативной.

От учёных больше не ждут выработки независимых концепций. Если раньше научное знание было множеством самостоятельных идей, которые даже не столько конкурировали между собой, сколько просто выражали наличие разных точек зрения, то новая наука озадачивается приведением всех знаний в систему. Теперь говорят о "корпусе научного знания". Это означает, что знания должны быть взаимоувязаны, а противоречия исключены.

Консолидация знания необходима, чтобы вести наступление на непознанное. Познание как простое проявление человеческого ума больше немыслимо - своего рода мирная жизнь закончилась, ведётся война за господство над миром: наука должна покорить мир и положить его к ногам человека. Нынешний учёный - это солдат. Он должен идти вперёд, оставляя позади зачищенное от незнания семантическое пространство. Процесс должен быть поступательным, достигнутый результат - позитивным. Подлинным научным знанием может считаться лишь то, что прошло проверку на достоверность (верификацию). В качестве основных методов верификации используют наблюдение независимым наблюдателем (а ещё лучше регистрацию с помощью приборов) и эксперимент. Знание, прошедшее верификацию, трактуется как объективное: оно не зависит от субъекта - кто бы и когда бы ни обращался к нему, оно уже не изменится.

Однако стоит сказать, что объективность знания - в значительной степени фикция. Человек, пусть и выполняющий все предписания науки, всё равно субъективен. Он смотрит на мир сквозь окошко своих возможностей и видит сущее именно с такой, специфической и узкой, а значит - неполной точки зрения. Он вовсе не знает сущее как оно есть (Кантова "вещь в себе" по-прежнему хранит свои тайны); он просто пользуется моделью, которая даёт прогнозируемые результаты. Отсюда - склонность современной науки включать в корпус научного знания не только накопленную фактологическую базу, но и теории, и даже гипотезы (последние - на правах идей, эвристическая ценность которых должна вот-вот подтвердиться). Таким образом, объективность научного знания на самом деле означает лишь воспроизводимость при определённых условиях. При одних и тех же условиях одинаковые действия должны привести к совпадающим результатам. Главная хитрость - обеспечить тождественность условий. В точных науках это сравнительно просто. Когда же предметом исследования является нечто живое, то это уже сложнее. А если предметом исследования выступают те проявления человеческой жизнедеятельности, что отличают человека от животного, то добиться совпадения состояний практически невозможно. Поэтому знания точных наук и считаются по-настоящему объективными, а гуманитарному знанию ещё долго придётся отстаивать своё право на