Глава седьмая: Сын песков
Четыре года назад.
Песок лежал, как свиток веков, распахнутый под солнцем. Не злобный — нет, но безмолвный, величественный, хранящий дыхание древности. Ветер шел по нему, словно странник, знающий дорогу лучше всех карт и звезд, и каждая дюна поднималась, как застывшая волна — остаток забытого моря, чьи воды испарились, оставив лишь память о себе в очертаниях песчаных гряд.
Здесь не было смерти — только вечность. Камни, потрескавшиеся от зноя, напоминали старые алтари, у которых когда-то возносились молитвы. Никто уже не помнил имен тех, кто их строил, но каждый порыв ветра звучал, будто отголосок песнопений, когда-то обращенных к богам, что давно ушли за горизонт времени.
Солнце стояло в зените, как древний страж. Воздух был густ от жара и от памяти, а над песками колыхался маревом сон древних империй — тех, что возводили города из слоновой кости и золота, а теперь спят под толщей дюн, как под мягким саваном.
Но пустыня не была безжизненной. В редких оазисах журчала вода — тихо, как речь мудреца, прошедшего сотни лет. Ветви пальм склонялись над прозрачными зеркалами источников, где не отражалось ничего лишнего — только небо и вечность.
И потому каждый, кто ступал сюда, чувствовал не страх, а благоговение. Как будто входил не в землю, а в память о мире. В легенду, которая не нуждается в рассказчике.
Но пустыня не только помнила — она берегла. Под её зыбкими саванами спали города, где купцы мерили золото на вес звезд, а цари воздвигали дворцы из мрамора и меда́ного камня. Все это ушло под песок — то ли под тенью сабель, то ли под сухим дыханием времени, которое не знает ни жалости, ни промедления.
Где-то под этими дюнами покоятся амфоры, полные благовоний, и кости павших воинов, что мечтали о славе, но стали притчей о тщетности. И все же — сокровища тех эпох зовут, манят, сверкают в миражах, обещая богатство тем, кто осмелится шагнуть туда, где звезды ближе, чем вода.
На фоне закатного марева, словно ожившие строки из древней баллады, движется отряд — всего с полдюжины всадников. Их тюрбаны белы, как соль, и в них свернуты судьбы людей, привыкших к солнцу, песку и вечности. Смуглые лица спокойны, лишь глаза блестят под бровями — черные, внимательные, как сталь клинков на поясе. На плечах — легкие плащи, у подножий седел — кувшины с водой, охраняемые строже золота.
Скакуны их поджары, выносливы, будто сами рождены ветром пустыни. Песок не поднимается под их копытами — только мягко вздыхает. В хвосте отряда медленно шагают два верблюда: упрямые хранители обоза, несущие меха с водой, свернутые ткани, и, может быть, — кто знает — ту самую шкатулку, найденную под рухнувшим обелиском, где песок еще пахнет ладаном.
Идут без слов. В пустыне слова излишни — они рассыпаются, как пепел. Только звон упряжи, редкое ржание коня, да мерное дыхание ветра, что обвивает всадников, будто древний рассказчик, шепчущий имена павших империй.
Здесь каждый шаг — как песня, каждый взгляд — как молитва. А впереди, за дрожащим воздухом, ждет не мираж, но испытание: воля человека против памяти вечности.
Пальмы склонялись над водой, отражая в серебристом зеркале свои тонкие силуэты, будто сами любовались тишиной. Воздух был густ от запаха фиников, прелой травы и свежей влаги — редкой, как золото. Птицы — алые, лазурные, изумрудные — щебетали на ветвях, перелетая от пальмы к пальме, а у берега неторопливо бродили белые цапли, осторожно переставляя длинные ноги.
Коней расседлали. Их мокрые бока блестели в лучах солнца, а морды погружались в воду, нарушая гладь мягким шорохом. Верблюды молча пережевывали корм у тени пальм, лениво моргая длинными ресницами.
Люди отряда сидели на коврах, пили терпкий чай, заваренный с мятой и полынью, — ароматный и горьковатый, как сама жизнь под небом Султаната.
Фарукх ибн ат Сейдул, обвязанный широким шелковым поясом, из которого выглядывали рукояти двух скимитаров, присел ближе к воде. Его лицо, обожженное солнцем, хранило спокойствие человека, видевшего смерть, но не полюбившего ее. Он наполнил флягу и сказал:
- Это последний безопасный оазис. Дальше — только ветер и песок.
- Воду нужно беречь, — отозвался Рахим аль-Мансур, молчаливый лучник, точивший наконечник стрелы.
- Да будет тебе, — лениво отмахнулся Фардж ибн ат Мантар, мужчина с косой, перехваченной кожаным шнурком. - До ночи доберемся. К звездам будем ближе, чем к змеям.
- Далеко еще? — спросил юный Саид ат-Дирим, самый младший в отряде. Он только недавно вышел из портов Аликхары, еще не потерял удивления перед миром.
Имрат ат Айюл, седой, но прямой, как меч, ответил, не поднимая взгляда:
- К ночи должны успеть. Не думаю, что вода успеет кончиться, - он улыбнулся - широко, белозубо, будто сам знал тайну всех миражей пустыни.
- Ты уверен, что там есть чем поживиться? — спросил Фарукх, встряхивая мех с водой.
Имрат прищурился, глаза его блеснули.
- В царских гробницах всегда есть чем поживиться. Манускрипт гласит, что Теффера упокоили с драгоценностями со всего его царства. Три дня и три ночи тысячи рабов несли золото, слоновую кость, амфоры с ладаном и рубины величиной с ноготь. А потом их замуровали вместе с царем. — Он сделал паузу, глядя вдаль, туда, где пески начинали дрожать от жары. -Говорят, что до сих пор ночью слышен звон цепей.
Фарукх фыркнул:
- Говорят… Много чего говорят.
- Не все пустые слова, — вмешался Фардж. - В тех землях живут твари, куда опаснее джинов.
- Джины хотя бы разговаривают, — пробормотал Рахим, перекладывая стрелы. — Эти не знают языка, кроме крика.
Саид прислушался, глядя на старшего.
- Ты видел их?
Имрат улыбнулся уголком губ.
- Видел, - ответил он спокойно. - Или, может, это пустыня так шутит. Она любит проверять сердце человека.
Повисла короткая тишина. Ветер зашевелил пальмовые листья, словно подтверждая его слова.
- Все, что зарыто под песком, имеет цену, — сказал наконец Фарукх, наливая остаток чая. — Но иногда эту цену платят не золотом.
- Тогда не будем торопиться ее узнавать, - усмехнулся Имрат, вставая. Его силуэт отразился в воде, словно тень другого человека - древнего, из тех времен, когда царей хоронили в песках с пением и страхом.
- Оседлайте коней. Пока солнце не легло. Пустыня ждет нас - а она не любит опоздавших.
Солнце висело в небе, словно раскаленная монета, оставленная на ладони богов. Воздух дрожал, песок пел под копытами - глухо, устало. Барханы двигались медленно, почти незаметно, и все же за час меняли облик, будто сама пустыня дышала, меняя свое лицо.
Между дюн струились следы скорпионов, тонкие, как письмена — будто кто-то записывал историю мира на зыбкой поверхности. В вышине кружил пустынный орел, чертя круги над караваном, — терпеливо, с достоинством охотника, что не спешит к добыче.
Отряд шел в молчании, пока Фардж ибн ат Мантар, прикрыв глаза от солнца, не сказал:
- В Аликхаре нынче снова открыли южные ворота. Торговцы шелком возвращаются из Тира, и, говорят, пряности подорожали втрое.
- Все дорожает, - буркнул Рахим аль-Мансур. - Кроме рабской работы и воды.
- И слов, - добавил Саид с улыбкой, поправляя поводья. - Слова там дешевы, как песок. Каждый клянется честью, а продает даже тень от своей палатки.
Фарукх хмыкнул:
- А нам бы вернуться - да на вырученные монеты купить торговое судно. Небольшое, но свое. Возить ладан, перец, возможно — оружие.
Имрат, ехавший впереди, не обернулся, но его плечи чуть дрогнули.
- Торговля - ремесло мирных. А ты, Фарукх, вряд ли забыл, как обращаться с клинком.
- Можно и то, и другое, - усмехнулся Фарукх. — Сначала клинком, потом торгом.
- Или мумиями, - вмешался Фардж, явно желая разрядить жар разговора. - Говорят, неверные из-за Срединного моря платят за них весом в серебре. Делают из них лекарства или порошок для ритуалов. Безумцы, но платят щедро.
Рахим вскинул голову:
- За мертвецов? За высушенные тела?
- Ага, - ухмыльнулся Фардж. — Им нужны тайны древних царств, хоть бы и в обертке старой кожи.
Имрат повернул к нему лицо, на мгновение прикрыв глаза от солнца.
- Они платят за все, что зарыто в песке, - произнес он негромко, но с нажимом. - За золото, за кости, за пыль веков. Невежды. Они думают, что, купив тень, станут обладателями света.
Фарукх тихо рассмеялся, подбросив поводья.
- А разве мы не такие же, Имрат? Разве не идем за тенями царей?
- Мы идем за памятью, - спокойно ответил старик. - Но не за иллюзией. Песок кормит только тех, кто слушает его, а не тех, кто копает его.
Саид задумчиво провел взглядом по горизонту, где дюны таяли в мареве.
- А если сокровища - тоже память?
Имрат улыбнулся краем губ.
- Тогда пусть пустыня решит, кто достоин ее помнить.
И ветер, словно соглашаясь, прошелестел между всадниками, подняв легкий вихрь пыли. Барханы дрогнули, орел над ними сменил круг - как будто и он понял: эти люди идут не только за золотом, но за чем-то, что старше времени.
[b]Солнце медленно сползало к краю мира, окрашивая дюны в бронзово-кровавый свет. Тени вытягивались, словно сами пески тянулись к вечеру, усталые от бесконечного дня. И вот, сквозь зыбкое марево, впереди начали
