где царю не пролезть.[/b]
Скорпион скрежетнул клешней по камню, оставив глубокие борозды. Его хвост хлестнул, пытаясь достать человека - и только бронзовый щит, поднятый под нужным углом, спас Фарукха от смертельного укола.
Жало звеня скользило по металлу, оставляя на бронзе темные, дымчатые полосы.
Фарукх отвечал короткими, точными уколами - копье выныривало из щели, как змеиный язык. Оно не причиняло большого вреда, но раздражало царя, вынуждало его бить сильнее и сильнее.
Пыль уже стояла столбом. Каменные балки стонали, как живые. Еще немного - и сама гробница Теффера падет на голову своему владыке.
Но лишь если Фарукх выстоит. Выберет верный миг.
Своды, подточенные веками и окончательно разбуженные яростью Теффера, трещали так, будто сама пустыня ломала кости. Пыль сыпалась сверху, струилась по стенам, забивала дыхание - зала задыхалась вместе с Фарукхом, будто разделяла его участь.
Грохот становился оглушительным. Камни, еще недавно державшиеся чудом, теперь сползали, падали, перекатывались по полу, дробя золоченых скорпионов и отбрасывая осколки барельефов, что веками хранили предания о владыках песков. Каждый удар хвоста Царя-Скорпиона был подобен тарану осадной машины.
Каждый его выпад - шаг к гибели всего, что было построено рабами ради одной цели: удержать Теффера там, где он не может вредить миру.
Фарукх понимал это слишком ясно. Гробница грозила стать его могилой. Но страшнее было не погибнуть - страшнее было дать вырваться тому, кто не должен больше видеть солнца.
Он видел - трещины расползались по своду, по стенам, по обелиску. Камень стонал под яростью царя пустынь. Если зал рухнет прежде, чем Теффер будет прикован или повергнут, - проломившийся потолок может дать ему путь наружу. А если чудовище выберется…
Пески вспомнят свою древнюю песнь. О пожарах городов. О плененных народах.
О царе, чьи клешни ломали мечи, а хвост прорубал кольчуги, как сухую траву.
Эта мысль давила сильнее, чем камни, готовые упасть ему на голову.
Фарукх стиснул зубы, укрываясь за обломком колонны, и впервые почувствовал не страх за свою жизнь,
а ответственность за чью-то другую.
За тех, кто жил под небом, не зная ни проклятья Теффера, ни его имени.
Он понимал, если он уйдёт, если он позволит себе просто выжить - он станет тем, кто выпустил бедствие.
А потому отступать было некуда. Он должен был выдержать. Досидеть в тени этого ада до последнего мгновения. И ударить тогда, когда рухнет то, что должно рухнуть.
Пока царь, отданный пустынным пескам, вновь не станет их пленником.
Грохот становился безымянным - не похожим ни на один земной звук.
То был рев умирающей гробницы, последний вздох каменного исполина, что веками держал на своих плечах проклятие пустыни.
Фарукх уловил этот миг. Миг, когда огромная плита песчаника, сорвавшись сверху, ударила Теффера по плечу. Глухой, тяжёлый звук. Древняя броня треснула, точно скорлупа ореха.
Царь-скорпион качнулся. Его левая клешня обмякла, бессильно волочась по полу.
И тогда Фарукх бросился вперед - не раздумывая, не взвешивая, лишь чувствуя нутром, что иного шанса уже не будет.
Он вогнал копье в соединение между человеческой грудью царя и хитиновыми пластинами скорпионьего тела. Рывок. Натиск. Мгновение, когда он сам стал тараном.
Хвост с шипением ударил по щиту - раз, другой, третий. Острая боль в руках, дрожащих от каждого удара. Грохот свода, сыплющегося сверху.
А Фарукх жался ближе, ближе, словно хотел своей грудью вытолкнуть Теффера обратно в пески.
Копье входило глубже, скрежеща о броню, срезая сухожилия, уходя в то, что было сердцевиной его древнего проклятия. Царь-скорпион хрипел.
Его лапы, некогда быстрые, теперь царапали камень, как затупившиеся ножи. Песок под ними дрожал, срываясь в зыбкие струи.
И тут свод - измученный, треснувший от ударов хвоста - дрогнул.
Теффер, теряя равновесие, нанес последний неосторожный удар - и колонна, на которой держалась половина зала, сложилась, как сухая ветка.
Рев пустоты. Штормовой шквал пыли. Поток камней хлынул сверху - на царя, на его корону, на его наследие.
Фарукх, понимая, что секунды считают жизнь, вскинул щит над головой - как древний эдалийский гоплит под шквалом стрел. Щит застонал под ударами камней, гнулся, рвался к земле, но держал.
Теффер собрал все, что оставалось от его ярости. Он рванул клешней щит - выдирая Фарукха из укрытия, словно хотел забрать его с собой в погибель. Мир превратился в ревущий вихрь песка и падающего камня.
Фарукха отбросило прочь - в клубы пыли, в грохот, в яростную как солнце смерть гробницы. Он летел, чувствуя лишь, как воздух вырывается из груди, как мир сжимается в единый миг.
И последним, что он увидел сквозь туман песчаной бури, сквозь рвущуюся на куски тьму - были золотые копья света, прорезающие пыль и руины сверху.
Солнечные лучи, прорывающиеся в погребенный мир, будто небесная стража, что пришла забрать проклятого царя обратно в вечность.
И там, в этом сиянии, Фарукх ибн ат Сэйдул растворился в грохоте судьбы.
***
Фарукх вырывался наружу долго. Так долго, что потерял ощущение времени.
Сначала он не понимал, где верх, где низ, а где его собственное тело. Песок давил со всех сторон, забивался в рот, под доспех, в волосы. Он копал, выгребал, отталкивался локтями и коленями, пока наконец не вдохнул первый глоток горячего воздуха.
Он выбрался из-под завала, как человек, рождающийся заново.
Закат окрасил пустыню багряным, словно парадный плащ мертвого царства, раскинутый над его могилой. Песок сиял красным золотом, а тени барханов вытягивались, словно руки давно погибших рабов, желающих дотронуться до своего мстителя.
Фарукх стоял на коленях, тяжело дыша, и стряхивал песок с плеч. Перед ним раскинулась разрушенная усыпальница: руины, обломки колонн, вывороченные из пола плиты, обвалившийся свод - все погреблено под толщей песка.
Но среди этого хаоса возвышался один-единственный уцелевший элемент - черный шпиль обелиска.
Словно стрелка забытых и давно мертвых богов, он торчал над завалом, мрачно и тихо, указывая в небо.
Он был облит багряным светом заката, и от этого казался почти живым - пылающим изнутри, словно в нем еще теплится эхо той древней силы, что когда-то связывала царя Теффера.
Фарукх поднялся, опершись на копье, чудом уцелевшее в завале. Позади него не было ни шагов товарищей, ни голосов.
Только ветер. Только песок. Только пустыня, равнодушная ко всему.
И только черный обелиск стоял, как последняя надгробная плита царя-скорпиона.
***
Порт Басры жил и дышал, как великое, многоголосое существо. Вечер обрушивал на набережные тяжелый жар, смешанный с запахом соли, дегтя, жареной рыбы и пряностей.
Галлеры у причалов покачивались на волнах, их паруса, сложенные и перевязанные, напоминали крылья спящих гигантских птиц.
Моряки кричали друг другу, носильщики таскали мешки корицы и кориандра, на базарных рядах цвели ковры всех оттенков заката.
Корчма «У Песчаной Тростинки» была переполнена, но за столом у стенки царил относительный покой.
Фарукх ел молча, как воин, что давно привык к простой пище: запеченная в углях баранина с рисом, свежая лепешка, кислое молоко в глиняной чаше.
Его движения были спокойны, но в них пряталась выучка человека, повидавшего слишком много.
Напротив сидели двое. На первый взгляд просто чужеземцы.
Но белые сюрко, печати на воротниках, и их взгляд, что будто бы проходил сквозь плоть, минуя хитрость и ложь, выдавали большее.
Габриэль Вентрис, юстициарий Ордена Инквизиции.
Левая рука - в перчатке, специальной, трехпалой; недостающие фаланги выдавала лишь легкая асимметрия.
Он сидел прямо, словно и сейчас находился на трибунале, а не в корчме, и изучал Фарукха взглядом человека, взвешивающего не грехи - возможности.
Второй, - Эрнан Тэассарон был старше.
В его волосах перец уже смешался с солью, но глаза… глаза смотрели уверенно и ярко, как у человека, которого судьба носила по дальним краям мира и который все еще жаждет идти дальше.
Фарукх рассказал обо всем: о песках, об обрушенной усыпальнице, о гибели своих спутников, и о том, как сам он вышел из-под песка на закате.
Но стоило ему упомянуть обелиск, как Эрнан подался вперед, будто подсеченный словом.
- Черный… обелиск? - уточнил он негромко.
Вентрис едва заметно повернул голову, но его лицо осталось каменным.
- Да, - ответил Фарукх, не прерывая трапезы. - Выстоит хоть буря, хоть рукотворный коллапс. Песок падал на него, словно дождь на сталь, и не оставил ни царапины.
- И ты уверен, - продолжил Лорд-Инквизитор Тэассарон, - что сможешь найти дорогу обратно?
Фарукх поднял взгляд. В нем еще жило пламя пережитого боя. И тихий, почти незаметный след одиночества: города шумят, люди смеются… а товарищи его так и остались под песком.
[b]- Я знаю
