внимание, впервые за
время сближения (после 2015 года) Пекин всерьез взглянул на Россию не только
как на геополитический балансир и транзитно-сырьевое пространство, но и как на
потенциального визави в технологических и экономических перспективных
проектах. Тем более что сам Китай вступил в гонку за технологическое лидерство с
Западом и нуждался в поддержке.
Соперничество, сдерживание, накаты, конечно, не прекращались, но образ России
как старомодной угасающей страны без будущего стал меняться на более
позитивное восприятие ее как пространства возможностей. Сразу в ином свете
предстали и извечные темы демократии и прав человека – они оказались куда
менее важными.
Первый президентский срок Штольца был посвящен налаживанию деловых
отношений со всеми возможными партнерами – от Восточной и Юго-Восточной
Азии, Индии, Ирана, Турции до Южной Америки и Европы. Не клеилось с
Соединенными Штатами, поскольку президентство Дональда Трампа задало там
настолько жесткий протекционистский тренд, что Америка и после продолжала
следовать тем же курсом – попытки извлечь из всего мира максимум дивидендов,
насколько возможно закрыв себя от того, чтобы кто-то мог воспользоваться
преимуществами США.
Мировая ситуация при этом оставалась крайне нестабильной, конфликты,
начавшиеся в предыдущие годы, продолжали тлеть, глобальная периферия
дымилась. Москва старалась проводить гораздо более расчетливую внешнюю
политику в соответствии с постулатами, которые провозглашались и раньше, но
никогда не воспринимались всерьез: главная задача внешней политики –
создавать благоприятные условия для внутреннего развития.
А условия эти ой как были нужны… Начавшаяся форсированная модернизация с
привлечением внешних партнеров и довольно жестким сломом привычных для
многих форм существования вела к появлению острых проблем.
Технократы-«иннореформаторы», имевшие поддержку на высшем уровне, были
вынуждены опираться и на солидный аппарат подавления, зачастую просто не
было иных способов преодолеть косную психологию и населения, и
административного аппарата на местах.
Андрей Штольц никогда не был жестоким человеком, но как профессионал-
управленец понимал, что идти на поводу у патерналистски настроенного общества
нельзя, это путь в тупик. Расслоение росло, и чем дальше по своим возможностям
отрывалась «продвинутая» часть населения, получавшая благодаря технологиям
доступ к совершенно иному уровню и качеству жизни, тем меньше присутствовала
в обществе единая повестка дня. Пропаганде удавалось это купировать, используя
новейшие медиа и создавая благоприятные для себя информационные потоки,
однако в коммуникационной среде второй четверти XXI века стало очень сложно
централизованно управлять общественным мнением. Возможности
манипулирования несоизмеримо выросли по сравнению с эпохой даже 2010-х
годов, но количество субъектов, которые оперировали этими инструментами, тоже
резко увеличилось – от других государств и транснациональных акторов до групп
влияния внутри и просто сообществ по интересам.
Пока на Охотном ряду обсуждали нюансы нового закона о юридической
ответственности искусственного интеллекта, входящего в большой пакет
нормотворческих инициатив о новом этапе тотальной роботизации, в Калуге
заседал учредительный съезд Партии человека, которая заявляла о приоритете
гуманитарных ценностей и отвержении технократического подхода к развитию. Ее
идеология представляла собой смесь националистических (против засилья
иностранных венчурных инвесторов), почвеннических (природа важнее техники),
социалистических (рабочие места людям, а не машинам) лозунгов. С точки зрения
Штольца, чистейшей воды популизм, попытка оправдать псевдоидеологической
риторикой собственную инертность и неспособность использовать открывающиеся
возможности. Однако и для него, и для министров правительства неприятным
сюрпризом стал рост популярности этого движения («Звучим гордо», чинившие
беспредел в Новгороде, были чем-то вроде радикального крыла Партии человека)
не только среди «отсталых» слоев, но и в кругах столичной интеллигенции.
Неформальным лидером «гуманитариев» был давний знакомец-оппонент Штольца
Илья Обломов – социолог и публицист. Когда-то в 2000-е они вместе ходили в
дискуссионные клубы, где обсуждались перспективы технологического развития
России, и вместе отстаивали необходимость уделять этому направлению
многократно большее внимание. Однако затем пути разошлись до такой степени,
что они стали непримиримыми противниками. Последней каплей стало решение
создать Министерство больших данных (МБД), которому в рамках борьбы с
коррупцией передали контрольно-аналитические, фискальные и
правоприменительные функции – Обломов и его единомышленники восприняли
это как превращение технократии в тоталитарную систему.
Обломов часто выступал публично, резко критикуя «бездушную технократию,
которая привела Россию в стерильный мир тотального социального отчуждения и
отдала наше общество на откуп даже не иностранным державам, а
космополитическим вненациональным бизнес-структурам». Так, недавно широко
разошлось выступление Обломова на сессии «Луддиты: вернуть достоинство после
веков очернительства» (“Luddites: restoring pride after centuries of denigration”),
организованной Массачусетским технологическим институтом в рамках ежегодной
конференции памяти Ноама Хомского. «15 лет назад все заговорили о будущем, о
том, как нам необходимо представление о нем. И это было очень правильное
намерение. Но что мы получили в итоге? Под видом будущего нам “впарили”
очередную волну “расчеловечивания” экономики и государства, глубочайшее
расслоение, теперь еще и цементируемое технологическим неравенством, и еще
более жестокий аппарат подавления, опирающийся на транснациональные
ресурсы корпораций»… Жесткость высказываний Обломова контрастировала с его
внешностью – полноватого улыбчивого человека средних лет с мягкими чертами
лица и немного вычурным стилем общения. Однако этот контраст только добавлял
убедительности апелляциям к «золотому веку», когда решающую роль играли не
KPI, а гуманитарные ценности человеческого общения и мышления.
Риторика Ильи Обломова, в которой все чаще слышались традиционалистские
мотивы, призывы отказаться от «самоубийственного тоталитарного
технооптимизма», резонировала с общественными настроениями еще и потому,
что развитие действительно сталкивалось с многочисленными проблемами.
Помимо наиболее очевидных – безработица и полная неясность с тем, как
организовать систему социальной поддержки все менее востребованных слоев –
были и внешние. Голый прагматизм, положенный в основу отношений с другими
государствами после избрания Штольца президентом, действительно заметно
изменил повестку дня – эмоциональных конфликтов стало намного меньше,
стороны неформально договорились по возможности не вмешиваться во
внутренние дела друг друга, взамен стали активно работать над поиском взаимной
выгоды.
Однако довольно скоро стали понятны ограничители и такой модели – конкуренция
продолжала усугубляться, а способы регулирования отношений между
государствами, с одной стороны, и государствами и негосударственными
действующими лицами, с другой, все более усложнялись. Такие ключевым для
прежних международных систем понятия, как суверенитет и субъектность
становились все менее четкими, запутанными, тоже как будто квантовыми.
Технологии все больше стирали грани юрисдикций, а вместе с этим возникали
непредвиденные коллизии.
Штольц хорошо помнил прецедентный случай 2029 года, на исходе его первого
срока. В Челябинской области беспилотный трейлер-дальнобойщик,
принадлежавший транссуверенной компании «Заря Востока» со штаб-квартирой в
Харбине и пунктом управления в Сингапуре, снес по ошибке небольшой «умный»
поселок, расположенный рядом с федеральной трассой. Погибли пять человек, а
материальный ущерб составил порядка 10 миллионов рублей. Дальше началась
сложнейшая тяжба, в ходе которой возникли неразрешимые коллизии, связанные
с юрисдикцией.
Выяснилось, что управляющая компания была зарегистрирована, в соответствии с
модными веяниями, по юридическому IP-адресу, при этом не была резидентом ни
одного государства, а действовала на основании разных договоров с каждым из
них. Дело обнажило большое количество лакун в российском законодательстве, а
также стало катализатором общественного возмущения. Популисты охотно
приводили его как пример безответственной утраты контроля и ответственности со
стороны правящей элиты. Тот факт, что ошибки беспилотников случались довольно
редко, а от рук пьяных водителей гибло в прошлые годы кратно больше людей, в
расчет, конечно, никто не принимал.
Обломов явно готовился заявить о намерении баллотироваться в президенты на
выборах 2036 года. Рост его популярности беспокоил очень многих – и в самом
правительстве, где ощущали растущее сопротивление снизу своим инициативам, и
в сообществе иностранных партнеров-инвесторов, для которых Россия была пусть
не основным, но существенным звеном в их распределенных цепочках. Инвесторы
на закрытых встречах с президентом с тревогой интересовались, что Кремль
собирается делать, и давали понять, что и они, и их правительства поймут жесткие
меры по борьбе с популизмом, ведь они будет в интересах прогресса и
процветания всех…
Штольца изрядно раздражали эти разговоры, потому что он хорошо знал
положение дел в других странах. Проблемы, свойственные России, имели место
везде, и на Западе уже вовсю шла другая волна – «регуманизация», отказ от
сугубой технократии в пользу природных и человеческих способов производства.
Продвинутые государства рассчитывали, как они делали всегда в истории, создать
у себя очередной оазис, переложив на других, в том числе Россию, бремя
технократического правления со всеми его издержками и экономическими
выгодами. Обломов, к сожалению, не был так уж далек от истины, когда обвинял
внешних партнеров в колонизации России под видом содействия ее современному
развитию. Теперь, правда, речь шла не о хищнической вырубке лесов или
выкачивании природных ресурсов, а размещении на российской территории
«безлюдных» производств.
Кортеж подкатился к Кремлю и машины как будто рассыпались по неприметным
подземным въездам. Автомобиль президента остановился у подъезда, и Штольц по
невидимому пуленепробиваемому коридору, хоть какое-то достижение
нанотехнологической корпорации, быстро поднялся в свой кабинет. 6.35,
совещание через двадцать пять минут. Президент откинулся в кресле. Со стены на
него смотрел портрет предшественника, а рядом висел сложнейший буддистский
узор, подаренный когда-то новым Далай-ламой, реинкарнировавшимся под чутким
руководством ЦК КПК после кончины прежнего. Штольц любил вглядываться в это
переплетение фигур, оно завораживало и умиротворяло одновременно.
«Эх, Илья, Илья, что же ты меня никогда не слушал. Ну нельзя же с этой страной
иначе, только решительно и жестко вперед,
