Такая

предела. Но удивило меня не само предложение и даже не то, как оно прозвучало. Я прислушивалась к себе и себя не понимала. Казалось — вот оно! Наконец-то у меня будет полноценная семья! Это то, к чему я так долго шла. Но где же радость??? Точнее, радость была, но какая-то… бытовая, что ли.

Законный брак — это уже настоящее. И претендент — достойный. Но на его «Я люблю тебя» у меня далеко не всегда находились ответные слова. Вернее, я, конечно, их произносила, но чаще — под гнётом его давящего, вопросительного ожидания. Когда он уже несколько раз повторил своё «люблю» и отмалчиваться было бы уже просто неприлично.  А моё отношение к словам любви всегда было очень щепетильным: они должны быть потребностью, изъявлением чувств, а не просто фразой, и я ощущала громадную ответственность. На протяжении всех наших отношений во мне не умолкал диалог: «люблю — не люблю?».

Но счастье, забрезжившее так рядом, всё же заставило меня отбросить сомнения и согласиться на лестное предложение. Правда, с одной оговоркой. Я попросила не торопиться с датой, чтобы дать детям время прежде свыкнуться с мыслью о Серёжином новом статусе.

Глава 47. Побег из курятника.

— Наведи уже порядок у себя! — в сердцах воскликнула я, не в силах больше смотреть на бардак в комнате старшей. Мы ругались с самого утра.

— Это моя территория! Я сама решаю, что и когда здесь делать! — огрызнулась дочь. Её тон был вызывающим.

— Нет, твоей территорией она станет, когда ты будешь жить отдельно. А сейчас ты не одна и, как старшая, должна показывать пример сестре!

Сергей, до того молча наблюдавший за нашей перебранкой, не выдержал и попытался вступиться, но тут же нарвался на грубый отпор:

— Это наше с мамой дело! Не лезь!

— Как тебе не стыдно? — моя попытка воззвать к её совести была тщетной.

— Он мне вообще никто! С какой стати я должна его слушать?!!

Нападки старшей на Серёжу и меня учащались с каждым днём. Выслушивать замечания она отказывалась наотрез, заняв глухую оборону. Её мир и так был надломлен уходом отца, а теперь она видела, как мать, до того — вечно занятая и уставшая, — стала уделять всё больше внимания этому чужому человеку. А к ней и сестре — только цепляется. В её глазах «мамин друг» неожиданно превратился в посягателя — на личное пространство, на остатки материнского внимания и, самое главное, на священное место отца, который, хоть и жил отдельно, всё ещё оставался её папой. А теперь эта парочка ещё и поженится, и в их с сестрой жизни появится какой-то непонятный и абсолютно ненужный «отчим».

Но хуже всего было то, что я оказалась меж двух огней. Сергей, не привыкший к такому неуважению, всё чаще пытался урезонить неразумную девочку, а её откровенное хамство в ответ выливалось в неприкрытую, ожесточённую вражду. Она ловко манипулировала моим чувством вины, противопоставляя его непогрешимости отца — ведь неспроста же он меня бросил. С другой стороны, она отчаянно сопротивлялась любым попыткам Сергея её воспитывать и старательно проходилась катком по его мужскому самолюбию, в грош не ставя ни его возраст, ни всю предыдущую заботу о нашей семье, ни когда-то совместно проведённые счастливые часы. А в те дни, когда папа приезжал забирать девочек, она нарочито демонстрировала нам свою радость, всеми способами затягивая их встречу при входе в квартиру.

Культ отца стал её беспроигрышным козырем, а Серёжина ревность, клокотавшая всё сильнее, стала пробиваться наружу.

— Если бы мои дети так себя вели, я бы точно нашёл на них управу! Нельзя же быть такими избалованными! И мне не нравится, что твой бывший всё время здесь показывается! Пусть ждёт внизу или встречает у подъезда! Абсолютно незачем ему сюда шастать!

Саша же отстаивал позицию дочери и с негодованием отвергал все претензии Сергея, а меня поливал откровенным презрением.

Ситуация стала патовой. Я не понимала, как из неё вырулить, как вразумить и примирить эту троицу? И тут я вспомнила, что в самый тяжёлый период перед разводом, по настоянию друзей, я посещала психолога. Тогда эти встречи казались бесполезными: я ждала готовых решений, а наши беседы выглядели так, будто ей просто не с кем больше поговорить. Она задавала, как мне казалось, самые обычные вопросы, а я на них отвечала, просто рассказывая о своей жизни. Но спустя время в памяти раз от разу всплывали эти её — якобы простые — вопросы, и я ловила себя на том, что отвечаю на них себе совсем не так, как тогда на сеансах.

Теперь мне был нужен арбитр. Я разрывалась: продолжать ли держать сторону Сергея или наступить на горло собственному счастью. И предложила встречу у семейного психолога.

Неожиданно для меня, и Сергей, и Саша, вдруг приняли вызов и, словно два самца, застывшие в стойке, согласились на эту своего рода дуэль.

Поговорив с моими мужчинами по очереди и со всеми сразу, психолог предложила в следующий раз привести на беседу ключевого участника конфликта, а меня в этот раз попросила задержаться.

— То, что я сейчас скажу, — это, возможно, не профессионально, но я верю, что некоторые советы хороши только тогда, когда они сказаны вовремя. Есть хорошая поговорка: «Со своим уставом в чужой монастырь не ходят». Мне кажется, она прямо про вашу ситуацию. Сергей появился в вашей семье и пытается навести свой новый домострой. И ясно, что такой порядок — не самый лучший подход ни для подростка, ни для вас. Подумайте об этом.

Вторая встреча состоялась, но беседы по душам не вышло. Дочь решила, что к «судьям» (от которых она хоть примерно знала, чего ждать) присоединилась ещё и чужая тётка. И пусть вид у неё был доброжелательный — моя девочка ждала только осуждения и сыграла в партизана.

По дороге домой, никто из нас не проронил ни слова.

Войдя в квартиру, Сергей сразу прошёл в спальню и, спешно побросав свои вещи в сумку, сдался:

— Прости, но, наверное, у нас вряд ли что-то получится.

Я продолжила молчать.

Глава 48. Перезагрузка.

Мнение психолога я не просто услышала — она озвучила мои мысли. Да, Серёжины попытки наладить свои радикальные правила, меня и саму беспокоили. Просто я, выросшая в похожем укладе, не видела в нём большой беды. А вот его дезертирство всё расставило по местам. Стало ясно, что любовь была самообманом. Мы оба отчаянно искали счастья и, встретившись, приняли страстно желаемое за настоящее.

Кроме боли, этот разрыв породил во мне нечто другое. Я ощущала злость. Яростную упрямую злость: на очередного слабого мужчину, на эгоистичность и непонятливость детей, на несправедливость этого мира и на дуру — себя. И, как ни парадоксально, прилив свежих сил. Неожиданно разбушевавшийся гнев стал моим новым топливом — я снова открыла свой профиль на «Инопланете» — на этот раз в его новой редакции не стало ни слова о детях.

Глава 49. MAХ.

МАХ искал женщину для создания семьи, но при этом рассматривал и женщин с ребёнком. В кашемировом жилете и классических брюках на встречу он пришёл с тонким комплиментом — веткой цимбидиума. Бледно-зелёные соцветия орхидеи с коричневатыми вкраплениями идеально гармонировали с шоколадным цветом конверта. Его облик и необычный выбор букета подсказывали мне, что передо мной — интеллигент.

В разговоре первое впечатление только подтвердилось. Новый знакомый оказался прекрасным собеседником. Манера общения — плавная, наполненная смыслом, с тонким юмором — говорила о внутренней культуре, глубине мысли и эрудиции. Речь была наполнена образами и деталями. Я наслаждалась деликатностью и отточенностью его выражений.

А вот дикция мужчины оставляла желать лучшего. Рассказывая что-то, он порой так увлекался, что начинал жевать слова, выдавая невнятное бубнение.
Но я чувствовала, что этот претендент однозначно заслуживает второй встречи, и договорилась о прогулке в парке Горького в ближайшие выходные.

В этот раз он встретил меня букетом хрупких нежнейших эустом – моих самых любимых цветов, чем мгновенно расположил к себе ещё больше.

Я оставила машину у Центрального дома художника, и мы вошли в парк со стороны «Музеона», тут же оказавшись на набережной, встретившей нас слепящим утренним солнцеми влажным дыханием реки.

Макс работал реаниматологом в Сеченовке. Таких знакомых у меня никогда не было, и я расспрашивала о его профессии с неподдельным интересом.

— Это же колоссальная ответственность. Каково это — каждый день смотреть в глаза смерти? Как ты вообще выдерживаешь эти часы, пока человек находится в небытие?
На его лице появилась грустная улыбка:

— Да, это самое тяжёлое. За двадцать два года так и не привык. Самое ужасное — ожидание. Ожидание, когда станет ясно, кто окажется сильнее: жизнь или смерть.
Зато ты не представляешь, что я испытываю, когда вижу приоткрывающиеся веки и счастливые лица родных, слышу первый самостоятельный вздох.

Несколько минут мы шли молча, но потом он сам переключился на другие темы.

Оказалось, он любил природу и всё что с ней связано. У него было много друзей-врачей со времён ординатуры, о которых он отзывался с особой теплотой. Когда он рассказал об одном из их совместных походов, перед моими глазами отчётливо всплыла сцена пикника из фильма «Москва слезам не верит», где друзья Гоши как бы невзначай раскрывают детали его жизни.

По-настоящему удивил меня своим увлечением горными лыжами. Его фигура напоминала паука: длинные жилистые конечности и выпуклое, круглое профессорское брюшко. При первой встрече я и подумать не могла, что этот человек может быть хоть как-то причастен к спорту, но он так живо и подробно делился впечатлениями от поездок в Болгарию и Красную поляну, что я не сомневалась в истинности сказанного.

Обожал театр, особенно оперу, много цитировал классиков. Но почти во всё, что он произносил, мне приходилось вслушиваться, и это утомляло. Сначала я переспрашивала, но вскоре мне стало неловко без конца изображать глухую, и к концу встречи я уже просто кивала в такт его неразборчивому повествованию.

Однако одну тему я разобрала совершенно отчётливо — он хотел детей. Но признаться в своей несостоятельности в этом вопросе мой язык почему-то так и не повернулся.

После прогулки мы пошли к машине, и я подвезла его до дома у Фрунзенской. Оказалось, что у Максима нет машины и он даже никогда не садился за руль. Вот тут я расстроилась больше — всю жизнь возить своего мужчину я не хотела, и его неумение управлять машиной я восприняла как личную ущербность — почти что изъян.

Прощание было сдержанным, вроде формального – «Созвонимся как-нибудь». Но больше мы не созванивались и не встречались. Наверняка он просто почувствовал, что не заинтересовал меня по-настоящему.

На самом деле так и было. На весах моих приоритетов редкая природная интеллигентность, благородство и доброта не выдержали конкуренции с пустяками: невнятной речью, неспортивной фигурой и отсутствием водительских прав.

Лишь много позже я осознала, что дело было вовсе не в этом наборе дурацких недостатков и даже не во врачебном запрете, которым я себя успокаивала. Мной руководили мои комплексы — я не соответствовала его уровню, его