С тех пор я, как и Досифей, не беру себе денег за свой труд. Ныне на весь небольшой доход я ставлю в Великой церкви за Теодора и Досифея большие свечи Пресвятой Богородице. Потом я даю церковным служителям, на проскомидию, чтобы они вынимали за них и частицы из малых просфор в алтаре. Когда же у меня ещё остаются деньги, то я раздаю их за Теодора и Досифея у паперти нищим. Там по всем праздникам и по воскресным дням они выстраиваются шпалерами…
Тогда я привстал и сказал ей и всем бывшим в атриуме:
– Духовное изменение, которое принимает душа от милостыни или от благодеяния ближнему, – не может дать ни один лекарь.
9. Дорога в Палестину
Когда госпожа Гелина присела, господин Никандрос сказал:
– А теперь я ещё раз желаю услышать рассказ господина Ставроса и госпожи Мелании об их путешествии с Досифеем в Палестину!
И тогда вновь перед нами предстал тот самый муж в чиновном далматике, что говорил об Аполлоне, Дафни и про Древний Мир. В доброжелательной манере своей поведал он следующее.
– Пять лет назад, вот так же в пору весеннего цветения смоковниц, мы с Меланией и Досифеем нашим отправились в большое путешествие ко Святой Земле. Ведь только один раз в году, по завершении сезона дождей, всем нам возможно приятно путешествовать по диоцезу Восток. А через месяц уже начинается знойная пора, называемая в тех краях «хамсин». Господин Никандрос одолжил нам в эту поездку две повозки, запряженные парами самых замечательных лошадей: одну господскую, другую – грузовую. При обеих повозках состояли весьма умелые ездовые, и мы решили с Меланией путешествовать как паломники, скромно, и людей своих с собою не брать. А ещё, сверх всякого ожидания, воевода Никандрос приравнял меня к чиновникам высшего ранга и потому выделил и эскорт из пяти конных воинов, знающих Палестину.
Впереди на протяжении всего нашего странствия ехали два воина, сзади нас шла грузовая повозка, и замыкали наш малый обоз ещё три воина. Ближе к ночи конники выбирали места для ночевок, с тем, чтобы там была вода и были видны все подходы. Каждый день перед закатом солнца ездовые наши вместе с воинами ставили три палатки и готовили пищу на огне. Перед ужином мы с Меланией и Досифеем гуляли по всем тем местам. Когда же начинало смеркаться, мы садились за ужин у костра и о чём-нибудь беседовали. А ещё все воины оказались весьма хорошими рассказчиками. Они равно увлекательно говорили и о своих военных походах, и о жизни палестинских святых, и о многих чудесах, кои до сих пор происходят на землях тех.
Три первых дня нашего путешествия мы ехали по прекрасному Приморскому тракту, где из-за буйства вольных ветров справа от нас сияло и шумело Великое море. Мы не могли тогда наглядеться на его лазурные дали с катящимися в белой пене большими волнами. Мне и сейчас слышатся их тяжкие вздохи-накаты на каменный берег, которые заглушают одни только крики белых птиц. Там, у моря повсюду стоял тот терпко-солёный запах, что куда слабее ощутим в Антиохии. Над нами левее дороги всегда воздымался берег. Местами был он пологим, со струящимися на ветру седовато-зелёными травами, а иногда был и скалист, со стоящими в высоте могучими каменными дубами.
Должно быть, волны, беспрестанно разбивавшиеся о берег, напомнили Досифею об его давно умерших родителях. И тогда он с какой-то боязнью сказал:
– Господин Ставрос и тётя Мелания, расскажите мне про Тот Свет…
И во время того долгого переезда я ему поведал всё, что сам знал и про Тот Свет, и про Суд Божий, и завершил речь свою пословицей: «Помни о Суде Божьем, и вовеки не согрешишь!»
Да и Мелания тогда не отстала. Она рассказала Досифею, как незадолго до той нашей поездки ей пришла в сонном видении её давно умершая подруга София, имевшая большую веру. В том сне Мелании стало ясно, что все люди, кто умерли уже давно и оправданы на Божьем Суде, желают только одного – скорейшего воскресения из мёртвых, что по обетованию Спасителя нашего произойдёт в самый последний день этого мира. В начале той встречи они с Софией о чём-то поговорили, а вот потом Мелания почему-то сказала: «Как же жалко мне, София, что я пойду сейчас в дом свой, а ты в доме своём жить не можешь…» И та вдруг ей ответила: «Это я сейчас дома, а ты глупая!»
Проезжая по Приморскому торному тракту, мы миновали такие большие и многолюдные города, как Лаодикея, Триполис, Тир и Сидон. В тех краях мы повсюду видели великие виноградники, произрастающие на склонах всех больших и малых долин. Потомки легендарных финикийцев в том краю продолжают доныне в великой тайне делать наилучшее на свете вино. Обозревая бесконечные виноградные плантации, Досифей у меня спросил:
– А верно ли, господин Ставрос, что вино развращает нравы?
И на то я ему сказал:
– Друг мой, в Кане Галилейской, мимо которой мы завтра с тобою проедем, Иисус Христос Сам превратил колодезную воду в самое лучшее, должно быть финикийское, вино. Если бы вино несло один только вред, то Сын Божий не стал бы этого совершать… И если мы внимательно посмотрим на сам виноград, то увидим чудо Божье. Виноградные грозди имеют сами в себе всё нужное для приготовления вина. Если раздавить всего несколько виноградных косточек и положить их в виноградный сок, то он сразу начнёт бродить и в свой срок превратится в прекрасное вино.
Господь благословляет человека употреблять на Земле виноградное вино в умеренных количествах, что позволяет ему переживать райское наслаждение. Но, однако, чрезмерное употребление вина, как и всё чрезмерное, ведёт человека к погибельной страсти «пьянства». И ещё в состоянии чрезмерного опьянения люди легко совершают самые тяжкие грехи. Так царь Ирод, напившись на пиру, пообещал прилюдно с клятвою дать юной Саломее за её восхитительный танец всё, чего ни пожелает она. А она, по наущению своей злобной матери, попросила на блюде голову величайшего из пророков Иоанна Крестителя. И тогда, чтобы не осрамиться перед своими вельможами и тысяченачальниками, ему пришлось исполнить своё обещание...
Но ближе всего к состоянию Божьего Блаженства нас приближают чувства земной любови, что ярче всего возгораются в сердцах чистых, юных. Прародители наши, Адам и Ева, живя в Раю, имели всю полноту Божьего Блаженства, но из-за совершённого ими греха они его потеряли и были изгнаны в земной падший мир. А тут всё смертно, и даже чувства земной любови.
Вот представь себе, Досифей, стрелу любви падшего бога Амура, выпущенную в небо с Земли. Та стрела взлетает высоко-высоко и потом она падает вниз. При своём взлёте любовь так опьяняет нас, что всё вокруг нам начинает казаться необычайно ярким, и там, в вышине, мы ощущаем блаженное состояние. Но при падении той стрелы чувства наши угасают и иногда бывает и тяжело. Господь Бог даёт всякому человеку ощутить кратко любовь земную, чтобы он познал, какова Любовь Божия.
И кто бы подумать мог, что наш Досифей, впервые тогда услышавший о блаженстве, пять лет спустя станет блаженным сам!
А на другой день мы уже ехали по Галилее – по благословенной земле Иисуса Христа. Весь тот край мне запомнился своими чистыми ручейками и речками, бегущими и по зелёным склонам гор, и по окружающим их цветущим равнинам. Все те земли весьма плодородны. Во времена Авраама они были густо заселены, и за них постоянно шли войны. Говоря о том Досифею, я указывал на многие руины городов, которые сокрушили не удары из-под земли, а их завоеватели.
У Галилейского моря, имеющего нежно-бирюзовый цвет, мы устроили днёвку. В тех местах стоят великие раскидистые оливы, такие старые, что помнят Иисуса Христа.
В Северо-западной Палестине – на каменистых кручах гор Эфраима и на склонах гор Иуды – повсюду пасутся стада серых овец, среди которых ходят белые козы. Все эти земли обильно усыпаны камнем, весьма бедны, и потому в тех местах люди возделывают одну долину священной реки Иордан. К её мутному потоку из-за дерев и густого тростника подъехать не везде можно. Те дебри совершенно непроходимы для человека. Из них порою выбегают стаями волки и шакалы. И там устраивают лёжки свои большие гиены и свирепые львы!
Наш Досифей был весьма любознателен, он целыми днями глядел на проходящие мимо пейзажи, и особо – на старые здания, стоявшие у дороги. Там, где мы делали остановки, он благоговейно трогал стены, сложенные из пилёного камня, покрытые царапинами и источенные песком.
Однажды моя Мелания из-за тряски в дороге занемогла и пожелала полежать. Воины привезли нас к зелёной луговине у ручья. Когда мы гуляли там с Досифеем, он у меня спросил:
– Господин Ставрос, а почему тут стоят старые стены? Почему они не падают из-за ударов из-под земли?
И вот там я нашему юноше рассказал легенду о самозваном боге Аполлоне и о нимфе Дафни. Тогда я пояснил ему, что слово «Аполлон» – это «игра слов» от слова – «Аполлион». А «Аполлион», согласно «Откровению Иоанна Богослова», – это есть ангел бездны. И так как Досифею уже исполнилось пятнадцать лет, то я счёл возможным ему сообщить не ту сказочку для детей, где великие боги превратили нимфу Дафни в лавр, а то, что было на самом деле…
– Родники в роще Дафни – это её слёзы … – сказал я ему тогда и стал рассуждать: – А могли ли вообще верховные боги Олимпа превратить нимфу Дафни в лавр?… Ну, конечно же, нет! Ведь тогда они уже потеряли большую часть былой силы!
– Да откуда они все взялись, эти древние боги! – с округлившимися глазами спросил меня потом Досифей. – И куда потом делись?!
– Знаешь ли, мой друг, – сказал я ему тогда. – У нашего Бога – у Царя Небесного, как и у всякого царя земного, есть слуги – ангелы. И вот эти ангелы уже дважды поднимали бунты против Бога. Первый и самый большой из них произошёл на Небесах ещё до сотворения Адама и Евы, под предводительством величайшего херувима Денницы. Вот он-то и есть так называемый «древний змий». Сначала Денница возгордился, объявил себя богом и потом призвал всех ангелов стать богами. Треть ангелов не устояли перед соблазном обрести большее и, распираемые гордостью, разорвали сами связь свою с Богом. Тогда Всемогущая Творящая Сила Божья низвергла всех новых самочинных богов на Землю, где они в полной мере приобщились ко всякому злу и стали демонами.
[justify] Второе падение ангелов, ставших прототипами олимпийских богов, произошло на Земле, в бытность людей. Это случилось ещё до Вселенского Потопа, три с половиной тысячи лет назад. Чтобы