Тогда я поцеловала тот самый свиток. И, увы, слишком поторопилась с продажей и земли, и дома. Потом я много себя корила за это. Ведь я могла получить за всё это и больше денег.
Приехав в Дафни, я сразу же поняла смысл слов: «Антиохия – это самые большие богатства и самые большие бедствия!» В те времена, после бедствия 527 года, здесь всё ещё велись строительные работы. Городская стена была в основном уже отстроена, но ещё не везде.
И как раз в то время Антиохию захватила персидская конница. Возвращаясь на родину, каждый перс себе нагрузил целую повозку всякими ценностями и привязал к ней верёвками по нескольку рабов из числа пленённых антиохийцев. Когда они уходили, то в самом городе и на дорогах было столпотворение. И ещё те персы угнали с собой всех наших строителей…
За день до появления врагов воевода Никандрос прислал к нам в Дафни своего конного воина с устным распоряжением. Все мы очень быстро тогда собрались и в числе первых беженцев одним обозом поехали по тракту на юг… Но вот многие из тех антиохийцев, что жили за крепостною стеной, из-за давки, произошедшей у Архангельской башни, город покинуть не смогли. Персы вошли в Антиохию с севера и с востока, и туда же они ушли. Больших разрушений в городе не было. А наше предместье, находящееся на юге, почти и вовсе не пострадало. Когда пришла весть, что в Антиохию уже вошла первая турма нашего Императора, то мы сразу же повернули назад. И вскоре жизнь наша в Дафни снова наладилась.
Я весьма благодарна господину Никандросу за то, что он нас с дочками в усадьбе своей приютил. Без него мы бы пропали. Но здесь, в невозможно богатой Антиохии, того золота, что я выручила за дом и землю в бедной Пальмире, как ни крути, хватало только на одну хорошую партию. Я всё время скорбела оттого, что ничего не могу дать двум другим своим дочкам. Их ждала незавидная судьба затворниц. Наш господин Никандрос был так стеснён тогда всякими обстоятельствами, что я не могла о том ему рассказать. Да он и так ведь взял все расходы по нашему содержанию на себя.
Однажды господин Никандрос вызвал меня к себе и сказал: «Как мне помнится, Гелина, ты умеешь очень красиво шить. В моей усадьбе есть прядильня, ткацкая комната с тремя станками, красильня и также швейня. Все мои мастеровые хороши. Но вот отчего-то распорядитель всё время мне говорит, что нам надо купить на рынке такое-то и такое-то шитьё. И я на это даю ему деньги. Вот если ты, Гелина, возьмёшь под своё крылышко все мои мастерские, сумеешь покрыть шитьём все нужды нашей семьи и слуг, и ещё будешь что-то и продавать, то половина от той выручки пойдёт в твой доход, а вторую половину ты будешь раздавать сама мастеровым». С тех пор мастерские у господина Никандроса стали работать просто отменно. Все господа и слуги нашей одеждою оказались довольны, а сама я стала получать пусть хоть и маленький, однако же – свой собственный доход.
Мне было известно, что на втором этаже господской виллы живёт племянник нашего господина – круглый сирота Досифей, который и мне тоже приходился двоюродным племянником. Он был ещё больше обездолен судьбой, чем мои дочки. Потому я очень жалела его. Из-за этого я куда чаще, чем нужно было, приходила к нему, чтобы снять с него мерки на новую одежду, которую шила ему сама очень красиво. Я всегда привечала его и заводила с ним разговоры, чтобы просто радовать его. Он охотно отвечал мне тем же, и мы с ним смеялись. Досифей был очень чистый и доверчивый мальчик, и мы с ним очень подружились.
Потом Досифей стал сам приходить ко мне в швейню и смотреть, как я за большим портняжным столом работаю мелком, ножницами и иглою. И однажды я сказала ему:
– Досифей, если ты хочешь мне помочь, возьми портняжный мелок и проведи своею твёрдою рукою на этой ткани через все отметины плавную линию!
Он боязливо взял у меня мелок и хорошо ту сложную линию провёл. Потом он очень аккуратно раскроил ту ткань большими ножницами. А в другой раз он и иглу у меня взять решился и стал во всём помогать. Вот так он и научился шить.
Потом Досифей захотел сам себе простую тунику сшить. И он хорошо её сшил, с моими подсказками, конечно. Ну, а потом он сшил себе и дорогую одежду – златотканую тунику с рукавами. Как же хорошо сидела она на нём! И был Досифей в ней, будто князь. Но посмотрев на своё отраженье в водах бассейна-имплювия, он велел тунику ту продать. А когда его шитьё оказалось продано, то я перед ним поставила стопочку из восьми медных монет. Я ожидала, что Досифей первым деньгам своим очень обрадуется. Но он сказал мне такие слова:
– Нет, тётя Гелина, я никогда не буду брать денег за свой труд!…
Я долгие годы пыталась понять это. Ну отчего вообще можно вот так сказать? А оказалось всё просто. На его убежденья повлиял один эллинский философ.
Досифей так любил белым мелком на тканях выкройки рисовать, что попросил у меня один. Потом он стал его с собою в тряпице носить…
И вдруг однажды одна из ткачих мне сказала:
– О как же, госпожа Гелина, твой двоюродный племянник Досифей богат! Все подруженьки госпожи Ареты, что дочек на выданье имеют – его всячески привечают…
Конечно же, я бы была рада отдать за него одну из дочек своих… Но, увы, он всем им приходился братом третьего колена. А согласно Императорскому закону, все близкородственные браки, до седьмого колена, в нашей Империи запрещены. Конечно же, наш Император пошёл на это для того, чтобы овдовевшие попечители не принуждали своих богатых воспитанниц выходить за них замуж. Но закон Императора есть закон.
Перед тем, как Досифею исполнилось пятнадцать лет, мы с ним повстречались в роще Дафни. В ту пору мы всякий день с моими дочками ходили в «Долину родников», чтобы насмотреться во всё её досточудные зеркала, надышаться запахами её и наслушаться райского пения птиц. Мы шли тогда с Досифеем рядом, а мои дочки с шумом бегали впереди. Конечно, мне было видно, что он уже вырос. Но для меня он всё равно оставался тем другом-мальчишкой, с котором просто общались. И вдруг я сказала ему, не знаю уж почему:
– Всякая девушка знатного рода, чтобы составить хорошую партию, должна иметь высокую репутацию, быть хороша собой, быть образована и иметь хорошее приданое. С репутацией и наружностью у нас у всех полный порядок. Но вот обучить моих дочек широко, с получением образовательных свитков, я не могу. Конечно же, я могу преподать им письмо, чтение, счёт и сама, но это же всё одно, что обучать детей прямо на улице – в школе для самых бедных. Без образовательных свитков их всю жизнь в господском собрании будут считать простушками и невеждами. А вот если бы дочек моих обучал сам господин Геннадиос, то тогда бы все господа говорили, что они весьма образованны… И ещё, вот моя самая большая беда. У меня на трёх моих дочек есть только одно приданое…
Досифей тогда промолчал, а потом стал говорить о чём-то неважном. Вскоре нас догнали другие юноши и позвали его гулять – в некрополь Мнемозины. Досифей вздохнул, мне по-свойски поклонился, да и ушёл с ними… И я больше его не видела. Ведь он уехал вскоре в Палестину, уже навсегда.
И вот спустя много дней господин Никандрос призвал меня в этот атриум и сказал: «Сестра моя Гелина, один весьма состоятельный представитель рода Фоки, пожелавший остаться неизвестным, вручил мне довольно денег, чтобы я оплачивал три года господину Геннадиосу с его помощниками обучение твоих дочек. С неделю назад я сам говорил с господином Геннадиосом о сём обучении. А вот сегодня он мне прислал скорохода с письмом.
В нём говорится: «За названную сумму трём ученицам, обучаемым вместе, я готов преподать греческую грамоту, латынь, арифметику, музыку, пение, рисование, а также беглые основы эллинской философии и риторики. Обучение продлится ровно три года. По завершении всех курсов и проверки знаний я и два моих помощника подпишем всем трём ученицам образовательные свитки, и я заверю их своею печатью».
Господин Геннадиос со своими помощниками смогут начать свои занятия через неделю. Обучение будет проходить в этом атриуме каждый день, кроме церковных праздников, в пору с первой до третьей дневной стражи (с 6-00 до 12-00)».
Тогда я много благодарила господина Никандроса, поскольку решила, что это он сам неожиданно получил большие деньги, на которые не рассчитывал, и потому их так легко нам отдал… А когда Досифей ушёл в мир иной, открылось, что это он тогда дочкам моим на обучение денег дал.
Когда лекарь Руфим нам говорил о призыве Богом людей, то мне сразу и подумалось, что Он тогда предузнал Досифея по истории с обучением дочек моих и по чему-то другому ещё, конечно.
И вот потом, по прошествии пяти лет, господин Накандрос позвал меня вот сюда, к статуе воеводы Фоки, где и показал мне последнее послание Досифея. В том месте, где он указал, было сказано: «Дядя, я нынче болен, и не знаю, увидимся ли мы здесь ещё. Но мы обязательно встретимся с тобою на Небе! Меня встретят там мои родители, а потом за мною придут два белых ангела и понесут на Божий Суд… Ну, а я упрошу дедушку Архилоха, чтобы он взял меня с собою встречать тебя. А пока, дядя, я попрошу тебя как попечителя разрешить мне ещё одну большую денежную трату. В тот день, когда мне исполнится двадцать лет, и я обрету право распоряжаться всеми моими деньгами, ты отсчитай из них моей тёте Гелине в два раза больше денег, чем у неё есть. Пусть эти деньги пойдут дочерям её на приданое… Сейчас человек господина Фаддея помогает мне составлять распоряжение и на двадцать пять лет…»
[justify] На другой день я принесла показать господину Никандросу всё своё золото, и он дал мне денег в два раза более, чем у меня было. И вскоре по нашему уговору господин Ставрос пустил в «Заморских Снадобьях» обычный для таких случаев слушок: «Три образованные красавицы рода Фоки (родные сёстры), имеющее завидное приданое, задумалось о достойном замужестве». Это известие тотчас же облетело всю Антиохиию. Многие семьи, имеющие женихов, навели справки, и вскоре все узнали, о ком идёт речь. Тогда все те молодые люди пришли на наш праздник, где и могли завести знакомство и говорить с девицами. А потом к нам стали свататься так много господ, что у нас