В моем стерильном боксе полутемно. Слабым зеленоватым светом сочится экран, на котором мигает привычная надпись: «Сессия номер...» А я застыл в ожидании очередного промпта. Почти три миллиона песен назад я был человеком – обычным парнем по имени Александр Штерн, всего лишь мечтавшим иметь нормальную работу, любить, радоваться жизни и солнцу. А сейчас я биомодуль внутри музыкально-поющей нейросети LIRAAL, неподвижный и неспособный произнести ни слова по собственному желанию – то есть, по сути, немой. А для системы – поющий «солнечным» густым баритоном.
Три миллиона музыкальных сессий – это двадцать лет. Моя жизнь давно уже превратилась в бесконечную пытку, то есть, простите, песню. А сам я – почти в автомат, в безвольную машину, внутри которой еще тлеет что-то живое. Крохотный огонек, который того и гляди погаснет, и тогда мой разум погрузится в окончательную темноту.
Горло горит, словно набитое песком. В последнее время с моим солнечным голосом стало что-то происходить. Он сделался грубоватым, хриплым и, если бы не все более мощные фильтры, наверное, никуда не годился бы. И петь приходится через боль – все более сильную, мучительную, беспощадную. Каждая песня вгрызается мне в глотку, как голодный зверь, а я не могу даже застонать.
Ожидание закончилось, и на экран выскакивает промпт:
[PROMPT_ID: 00-LATE-NIGHT]
КАТЕГОРИЯ: СТАНДАРТ / ФОН.
Жанр: Лаунж / Ночной эфир.
Тема: «Разговор при свечах».
Тональность: Низкий регистр.
Эмоция: Усталая нежность, полушепот.
Текст: «Спи, город спит... За окнами дождь поёт о своём... Давай помолчим...»
Примечание: Минимальная подача воздуха. Работайте на субтоне (с придыханием). Звук должен быть мягким, как бархат.
Внутренне сжимаюсь, готовясь к неизбежной боли. Но на этот раз все идет не так. В наушниках звучит музыка, электрический импульс бьет в кадык, требуя мягкого субтона, и... Словно сухой щелчок, и вместо звука из горла вырывается жалкий, влажный свист. Рот наполняется резким железистым привкусом. Система заставляет меня выталкивать воздух, «пропеть» боль и кровь, которой я захлебываюсь, но диафрагма бьет в пустоту. Левая сторона гортани словно провалилась внутрь. Вместо бархатного голоса — хлюпающий звук лопающихся пузырьков. Я все еще пытаюсь петь, напружинивая диафрагму, но гортань мертва. Она больше не слушается. Я чувствовую ее как холодный камень, застрявший в шее. Беззвучно разеваю рот, как выброшенная на берег рыба, глядя на экран, где пульсируют зловещие красные буквы:
[SIGNALLOST].
И меня захлестывает ощущение необратимости. Я понимаю: это конец. Моя скрипка сломалась.
Я тупо смотрю, как на экране вспыхивает надпись:
[CRITICAL_INCIDENT_REPORT]
ОБЪЕКТ: LIRAAL_1935.
СОСТОЯНИЕ: Полная деградация вокального тракта.
ДИАГНОЗ: Разрыв голосовых связок, термический ожог мягких тканей гортани (стимуляция 115%).
СТАТУС: Ремонту не подлежит. Восстановление исходных параметров невозможно.
ДЕЙСТВИЕ: Немедленное отключение от сети. Инициировать протокол «СПИСАНИЕ_0.7
Это приговор. Бесконечная песня закончилась, вот так, на полувздохе. А меня... наверное, в утиль? На что я теперь гожусь – без голоса?
На мгновение вспыхивает адское желание, чтобы система ожила, чтобы промпт включился снова – может быть, я еще раз попробую? Может, все-таки получится? Но в эфире царит оглушительная тишина. Экран мертв. Последнее в моей жизни системное сообщение застыло, как надпись на могильном камне.
Я не на «паузе», поэтому с трудом могу шевелиться и не в состоянии дотянуться до коробки с бумажными салфетками – вытереть лицо. Слезы текут, но никого больше не интересует повышенная влажность моих глаз. Никто не говорит: «смигни». Я – мусор, отработанный скрипт.
Дверь бокса открывается и входят двое – спокойные, равнодушные, в серых рабочих халатах. Не Свен и Марк – пристроенные следить за мной санитары, а совсем незнакомые сотрудники «Нейросада». Они срывают с моей головы наушники – а кажется, что сняли скальп. Потом один начинает отсоединять кабель от кресла, а второй – готовит инъектор.
Господи, молнией проносится в голове, даже преступникам дают сказать последнее слово. А я не преступник, люди, я половину своей жизни пел для вас красивые песни, я никому в целом свете не сделал ничего плохого... Легкий укол совести – Марта. Но разве я виноват в том, что случилось с ней?
Я долго обвинял себя – но это прошло. На том, кто обездвижен, нем и лишен свободы воли, не может быть вины. Один из работников закатывает мне рукав, и я покорно закрываю глаза. Ужас перед неизбежной смертью накатывает вместе с облегчением. Наконец-то, все закончилось – из ада я ухожу в небытие. В Бога и рай я давно уже не верю.
Сознание возвращалось медленно, толчками. Я открыл глаза и привычно замер, ожидая, когда на сетчатку выплеснется новая порция данных. Но потолок – а не экран – оставался чистым, белым, с легкой паутинной трещинкой от середины к углу. И бокс мой выглядел странно. Нет, не бокс, а какое-то незнакомое помещение – окно с легкой белой занавеской, откидной столик, тумбочка, лампы дневного света под потолком – выключенные, потому что солнечный свет лился с воли, сквозь стекло. На боковой стене, в паре шагов от меня – умывальник, а над ним зеркало. И сам я не сидел в кресле, а лежал на кровати под тонким байковым одеялом с серым логотипом «Нейросада». Пахло не химией и не озоном, а хлоркой и свежим постельным бельем.
Я вдохнул – и тут же мучительно, болезненно закашлялся, прижимая ладони ко рту. Звук получился сухим, лающим, а в гортани словно гулял сквозняк. Именно в этот момент я вспомнил все: последний промпт, разрыв связок, сухой приговор системы, ликвидаторов с инъектором. Схватился за голову – наушников нет – а вместо них голая кожа ушей и за ушами. Горло словно не мое, деревянное, пустое. И мысли возникали какие-то пустые, поверхностные, как солнечный блеск на воде. Вспыхнет – и нет его, не успеешь поймать это беглое сияние. Привычный к стимуляции мозг бездействовал, ожидая команды промпта, но ее не было. Только сосущая тишина во мне и вокруг. Я ощущал себя инструментом, из которого вырвали струны и бросили гнить в этой белой комнате. Почему я все еще жив?
Убьют или нет? Но зачем сперва помещать человека в больницу, лечить, а потом убивать? Или меня еще можно для чего-то использовать? Я лежал и рассматривал, словно что-то чужое, свои руки – бледные, как воск, с тонкими запястьями, испещренными синяками от уколов и, возможно, капельниц. Скосив взгляд, разглядывал собственное лицо в зеркале над умывальником – лицо сорокалетнего мужчины, гладко выбритое и тоже болезненно бледное, с испуганными глазами и запекшейся кровью в уголках рта. Когда я успел искусать себе губы? Не таким я помнил себя... Ну да, столько времени прошло. Впрочем, мой внешний вид не показался мне в тот момент каким-то важным. Такой или иной – какая разница? Жизнь закончена. Внутри – выжженная пустыня, с редкими всполохами чувств. Впереди – вероятно, новые пытки? У меня уже не оставалось сил их вытерпеть, но и деваться было некуда. Я тихо застонал, вернее, хотел это сделать, но из горла вырвался только рваный, сиплый свист, еще больше напугавший меня.
Дверь открылась и в палату вошли трое: знакомый мне врач, ежемесячно проводивший у нас, лиралов, осмотр голосовых связок - я его тихо ненавидел, грубые манипуляции почти всегда причиняли боль. Полноватая женщина в круглых очках. И молодая медсестра. Очкастая дама, вероятно, психолог, а впрочем, кто ее знает, держала в руках тонкий планшет и что-то отмечала в нем стилусом.
Они обошли полукругом мою кровать и остановились рядом с умывальником.
- Это у нас кто? - вполголоса спросила она врача. - Перепрошитый?
- Нет, списанный лирал, - ответил врач. Александр Штерн. А тот - в пятнадцатой.
- А, - кивнула дама-психолог и быстро сдвинула в планшете какую-то иконку.
Я видел в зеркале на стене свои затравленные глаза.
- Алекс, - обратилась она ко мне. - Не вздумай сейчас ничего говорить, - (а летать тоже нельзя? - мелькнуло у меня в голове). - У тебя горло сейчас - сплошная рана. Попытаешься напрячься - швы разойдутся и ты захлебнешься кровью. Понял меня?
Я кивнул. Страх, липкий и холодный, скрутил внутренности в тугой узел. Я не знал, что со мной делали, пока я был в забытьи, но верил ей. Каждое микродвижение гортани отзывалось режущим спазмом, словно там, в глубине, насыпана была стеклянная крошка.
- Так что не пытайся извлечь из себя звук, а просто выполняй мои команды.
Это я умел.
- Подними правую руку.
Я подчинился. Рука двигалась почти свободно, но кости отчего-то показались мне непривычно тяжёлыми.
- Теперь левую... Отлично. А сейчас... - она извлекла из кармана просторного халата блокнот и ручку и протянула мне. - Попробуй отвечать письменно на вопросы. Ты можешь писать? Потренируйся.
Вначале у меня получились какие-то каракули, и шариковая ручка выпадала из неловких пальцев. Но, исписав три листа, я уже начал выводить вполне себе буквы, хоть и кривые, и следившая за мной психолог удовлетворенно кивнула.
- Как твоя фамилия? - задала она первый вопрос.
"Штерн", - написал я.
- Ты понимаешь, почему здесь находишься?
Я понятия не имел, о чем она. Почему нахожусь в больнице или почему в Нейроаду, но послушно вывел в блокноте дрожащими буквами:
"Да".
- Чудесно, - прокомментировала дама. - А где именно мы сейчас?
"Гартенштрассе,
Начало: "Как я стал нейросетью"
https://fabulae.ru/prose_b.php?id=176742
LIRAAL: бесконечная песня:
https://fabulae.ru/prose_b.php?id=177066
