Двадцать лет». [/b]
Что ж, я, пожалуй, не лгал. Если не считать того, что Нейроад на самом деле был страшнее любой тюрьмы, так что самый строгий режим по сравнению с ним показался бы раем. А еще того, что в заключении я находился безвинно. Но объяснять все эти тонкости у меня уже не оставалось сил.
Я видел, как она вздрогнула. Как побелели костяшки ее пальцев, вцепившихся в край стола. Сара поверила сразу – а почему бы и нет, моя легенда звучала правдоподобно. Наверное, в ее голове тут же сложилась вся цепочка: авария – двое сирот, оставшихся без дома и денег – тяжелая инвалидность Клары – отчаяние брата... А дальше – преступление: грабеж или кража, возможно, случайное убийство. И двадцать лет за решеткой.
- Господи, - выдохнула она, проведя по лицу быстрым, злым жестом, словно смахнула слезу. – Двадцать лет. Александр... я не знала. Это ради нее, да?
И снова я кивнул, ведь и это было почти правдой.
«У вас есть ее фото?» - написал я в блокноте.
- Конечно, - поспешно отозвалась Сара. - Сейчас.
Открыв ящик стола, она достала из него снимок, положила передо мной и вышла, оставив меня наедине... с Кларой.
Ну вот и свиделись, сестренка. Какая ты стала взрослая и красивая, и очень похожая на нашу с тобой маму. Я-то помнил тебя совсем ребенком. Да и не помнил толком, три миллиона промптов из кого угодно вытравят память о самом дорогом.
На фотографии Клара сидела в каком-то саду, с пледом на коленях, почти скрывавшем инвалидное кресло. На лице – светлая улыбка, чуть-чуть грустная, но все равно при взгляде на нее в душе растекалось тепло. Светлые волосы распущены и мягкими волнами падают на плечи. Легкая челка как будто растрепана ветром. Лучик... А сверху, почти касаясь ее головы, свисают длинные фиолетовые гроздья глицинии.
Не знаю, сколько я так просидел. Облик Клары мутнел и расплывался в слезах. А из меня, как из проколотого шарика, словно выпустили весь воздух. Я даже не мог сунуть руку в карман и вытащить бумажную салфетку.
Сара вернулась, когда тени в кабинете стали длиннее. В руках она держала чашку мятного чая, которую и поставила передо мной.
- Вам лучше, Александр? – спросила тихо.
Я молчал, не зная, что ответить, и не понимая, надо ли отвечать. Внутри было пусто. Слезы стекали по щекам и капали в чай.
- Вам есть куда идти?
Я, наконец, поднял чашку обеими руками и осторожно отхлебнул. Приятное тепло растеклось в горле, и мне чуть-чуть полегчало.
«Да, - написал я в блокноте. – Снял комнату у пожилой фрау».
Сара не поинтересовалась, на какие деньги, возможно, подумала, что в долг.
- Я... Алекс, я не могу отпустить вас просто так, – она говорила очень бережно, как будто боялась обидеть. Откуда ей было знать, что способность обижаться вытравили из меня давным-давно? – Скажите, чем я могу помочь? Ради Клары. Вам, наверное, нужна работа? Я не знаю, чем вы занимались до тюрьмы. Клара, говорила, что страховками. Не очень успешно.
«Безуспешно», - ответил я и уронил ручку на стол.
- Мне надо оцифровать архив. Он там, в подвале. Возьметесь? Никаких особых навыков не нужно, только...
«Только небольшой апгрейд!» - прокричало что-то внутри меня, и я вздрогнул, как гитарная струна от резкого щепка.
Да, я отчаянно нуждался в работе, но как вкусен сыр в мышеловке уже убедился на собственном горьком опыте.
Не знаю, какое слово меня триггернуло, возможно, оцифровка, но я как наяву услышал голос Сары, произносящий : "Для доступа к архиву нам придется установить вам нейро-интерфейс. Это совсем не больно. Контракт вы юридически можете расторгнуть в любой момент..." А потом она нажмёт на кнопку и в кабинет войдут двое дюжих санитаров со шприцем и... Ну, вряд ли с ларингоскопом, в моем горле больше нечего искать. Но кто знает, что ещё может измыслить дьявольский человеческий ум?
Я уже прикидывал вероятный путь отступления - вокруг стола до подоконника, а там - либо распахнуть окно, либо, если оно заблокировано, выдавить стекло локтем. Убежать через дверь мне, наверное, не дадут, не дураки же они?
Сара с тревогой заглянула в мои испуганные глаза.
- Вас что-то смущает, Александр? Я же вижу, вас что-то смущает.
Я качнул головой.
"Что я должен делать?"
- Ничего особенного. Переносить с аналога в цифру. То есть, сканировать бумажные документы, старые дела, справки, договоры, решения суда и вносить все это в цифровой каталог. И все. Ещё по мелочи...
Я слушал, и постепенно моя паранойя пошла на убыль. Я понял, что речь идёт об обычной канцелярской работе, к тому же почти идеальной для меня. Отдельный кабинет, даже целый подвальный этаж. Никаких лишних людей, презрительных взглядов и мучительных вопросов. Покой, тишина, бумаги. И никаких апгрейдов.
"Согласен. Спасибо", - написал я в блокноте.
Она облегчённо выдохнула.
- Прекрасно, Александр. Тогда завтра в десять.
Я накрыл ладонью фотографию Клары.
«Можно, я возьму?»
- Конечно, Алекс, берите! Это – для вас.
Благодарно кивнув, я спрятал снимок между страницами блокнота, и так – прижимая его к груди – вышел из офиса Сары Ленц.
По дороге домой я забежал в дешевый супермаркет и купил себе кое-что из одежды, рассудив, что даже работая в подвале, мне придется время от времени сталкиваться с другими сотрудниками. Да и полученные в Нейроаду тряпки давно пора было постирать. Впрочем, и особенно наряжаться не хотелось. Поэтому я выбрал: простые темные джинсы, мягкие кожаные туфли и темно-серую водолазку из плотного хлопка. Когда я натянул все это на себя в примерочной кабинке, высокая горловина мягко обхватила шею, скрыв уродливый багровый шрам. Из зеркала на меня взглянул обычный сорокалетний мужчина, может быть, чуть потрепанный жизнью, бледный и с грустными глазами. Я улыбнулся ему понимающе... И направился к кассе – платить за вещи. Еще один кусочек моей свободы улетел вникуда. А впрочем, имея работу, волноваться было не о чем.
Я вернулся на Кленовую аллею, когда уже стемнело, и небо над городом окрасилось в глубокий синий цвет. Сад за окном тонул в беловатом лунном тумане. Фрау Берта что-то напевала на кухне, из-за двери тянуло вкусными запахами. Но есть не хотелось, а пение доброй старушки – резало по живому.
Я поднялся к себе, закрыл дверь на защелку и только достал из блокнота фотографию. Поставил ее на комод, прислонив к зеркалу. Лучик...
В тусклом свете настольной лампы фиолетовые гроздья глицинии казались почти черными. А Клара улыбалась... и от этой ее улыбки становилось и светло, и горько на душе.
Я вспомнил, как пел для нее по чужому промпту, представляя себе, как мой голос белой птицей вырывается из ада и летит к любимой сестренке, обнимает ее, утешает. Рассказывает о моей боли, обо всем, что я терплю ради нее. Сейчас для Клары пело мое тихое слово, устремляясь сквозь пространство и время туда, где она теперь.
Я сел за стол, чувствуя, как под новой водолазкой по коже ползут мурашки. Я не мог больше плакать – слез не осталось, и просто открыл блокнот на чистой странице. И начал писать:
Сила ростка безгласна.
Тихо на пепелище
Вырастет, сдвинет камни,
Глину, сухой песок.
Это не крик, не чудо,
Это цветенье жизни.
К солнцу протянет стебель -
Тонок и невысок.
Сила ростка в упрямстве
В сердце, как камнеломка,
Что-то растет сквозь уголь,
Сквозь черноту и боль.
Горло глотает воздух,
Корни вдыхают воду,
А над страданьем - купол
Бережно голубой.
Солнечным льдом сосулька
Тихо журчит, струится.
Талые воды льются,
Сладки, как лимонад.
В рёбрах гуляет ветер,
В горле застряла птица,
Бьётся, кровит и ранит,
Тянет во тьму - назад.
Птицу сожму в ладонях,
Пусть превратится в камень,
В лёд, в пустоту, в смиренье,
Долгое, будто стон.
Разве тебя не ждал я?
Разве тебе не пел я?
Ночь обступает жутко,
Плотно, со всех сторон.
Перечитал еще раз, положил ручку на стол и поставил альбом рядом с фотографией Клары. Моя сестренка все так же улыбалась из-под фиолетовой глицинии. Теперь я видел в ее глазах не только свет, но и то самое, долгое как стон смирение, о котором только что написал. Она ждала меня – все еще ждала. А я пел ей из своего бокса, и между нами лежала целая пропасть из лжи, насилия и потерянных лет.
Я встал из-за стола и подошел к окну. На ветру плескались серебристые верхушки яблонь. Я поправил воротник водолазки, как будто мягкая ткань меня душила. С завтрашнего дня я буду работать на Сару Ленц и окончательно вольюсь в ритм большого города. А сегодня птица в моем горле трепыхалась, как в агонии. Я хотел чтобы она умерла.
- Прощай, Лучик, - шепнул я одними губами. Звука не было, только слабое дуновение воздуха.
Моя работа в архиве была тихой и монотонной, как затяжной дождь за окном. Впрочем, в подвале окон не было, а только длинные гудящие лампы дневного света по стенам и на потолке. Они напоминали мне Нейроад, но тут уж ничего не поделаешь. Я понимал, что этот ад со мной навсегда – и только стискивал зубы, когда накатывали пугающие флешбэки. А в основном, я действовал, как машина, не слишком задумываясь, что я делаю и для чего это нужно. Я брал со стеллажа папку и, развязав пыльные
