тесемки, лист за листом укладывал ее содержимое в сканер. Щелчок – и чужая тяжба за наследство или отчет о сносе старого склада превращались в пиксели на экране. Сара не указывала мне, какие документы оцифровывать первыми, похоже, ей было все равно. Подозреваю, что и архив этот на самом деле никому не сдался...
Зато она сама часто спускалась ко мне в подвал. Приносила термос с теплым настоем шиповника – «для горла», иногда мятный чай. В обед – бутерброды или заказывала суп из ближайшего ресторана. Про деньги не хотела даже слышать, а только печально улыбалась:
- Это за счет фирмы.
Однажды она коснулась моего плеча, когда я задремал над папками. Я вскочил, ожидая удара током, но увидел только ее прозрачные глаза. Сара смотрела мягко и задумчиво, и снова я поймал в ее взгляде то самое выражение затаенного стыда, поразившее меня при первой встрече.
Ее ненавязчивая забота не то чтобы напрягала, но смущала меня. Я никак не мог взять в толк, что ей на самом деле нужно. У меня совсем не было опыта общения с женщинами, во всем, что касается флирта, романтики я застрял в возрасте девятнадцати с половиной лет.
Помню, в самом начале она сказала: «Я делаю это ради Клары». И разговаривали мы, в основном, о Кларе. Вернее, говорила она – а я, немой собеседник, внимательно слушал.
- Знаешь, Алекс, - рассказывала Сара, - какой она была... легкой... впечатлительной, как ребенок. Легко смеялась и легко плакала. Однажды прорыдала три дня, услышав по радио какую-то песню.
Я оцепенел, но моя благодетельница ничего не заметила.
- Ей... представляешь... почудилось, что это ты ее зовешь. Она как будто узнала твой голос.
«Какая песня?» - вывел я в блокноте и уронил ручку на пол.
Сара наклонилась и подняла ее, прежде чем я сам успел это сделать.
- А? Не знаю, Алекс, не помню уже. Какая-то глупая эстрадная песенка, каких сотни и тысячи. Я не люблю такие. Но Клара потом не пропускала ни одной трансляции... Все надеялась на повторение.
Я больше не мог это слышать и, извинившись жестом, выбежал в коридор.
Иногда – если мне не удавалось сбежать из офиса раньше – Сара подвозила меня на своей дорогой машине. В салоне пахло кожей и цитрусовым ароматизатором, и играла тихая музыка. Блюз или что-то такое. И, хотя музыку я терпел с трудом, все равно ехать на машине было приятнее, чем трястись в городском транспорте. А брать каждый раз такси я не мог себе позволить.
С первой зарплаты я купил себе подержанный ноутбук в маленькой лавке электроники за углом. Не в сияющем торговом храме, а там, где пахло пылью и старым пластиком. Я принес его домой чуть ли не тайком, как украденный – в пакете из дешевого супермаркета и тут же заперся с ним в комнате.
Не то чтобы мне хотелось видеть в своей спальне лишний экран. Но я должен был прорубить себе хоть какое-то окно во внешний мир, а не сидеть, будто кролик в норе. К тому же мелькнула бредовая мысль, загрузить специальную программу и выучить жестовый язык, обретя тем самым хоть какую-то речь, пусть и среди глухих. Это могло пригодиться в будущем. От идеи купить смартфон с синтезатором голоса я отказался сразу. Услышать свои собственные мысли, озвученные говорящим гаджетом, почему-то казалось невыносимо страшным.
Я поставил ноутбук на стол и первым делом заклеил объектив камеры куском черного пластыря. Нажал кнопку. Экран вспыхнул мертвенно-синим, и тут же на нем стали всплывать рекламные баннеры. Крутящаяся золотая арфа - и надпись яркая, агрессивная: «Корпорация Нейросад объявляет о новом наборе талантов. Наш золотой фонд растет...»
Я отшатнулся так резко, словно из экрана на меня выпрыгнула гадюка. Горло наполнилось знакомым медным привкусом крови. Мои мучители были везде. Они дышали мне в затылок через каждый кабель. Я спрятал гаджет в ящик стола и трижды проверил защелку на двери. Еще часа два после неудачной попытки «выйти в мир» меня трясло. Ночью мне снилось, что ноутбук в ящике тихо поет моим голосом.
В пятницу перед выходными я работал допоздна. Папка с делом «Миллер против застройщика» оказалась какой-то бесконечной, и я увлекся. Конечно, я мог доделать ее и позже, но не хотелось оставлять документы в таком – разобранном виде. Мой блокнот, открытый отнюдь не на чистой странице, лежал на краю стола, я совсем забыл о нем, а зря.
Я не заметил, как Сара вошла и остановилась у меня за спиной, только почувствовал, как повеяло тонким ароматом цветущего луга. Ее духи. Я медленно обернулся – ее взгляд был прикован к блокноту, глаза изумленно распахнуты.
Я знал, что там написано – мое тихое слово. Я не укрыл его, не спрятал, а оставил неосторожно сверху – на виду, и Сара его читала.
А голос сломался,
как стебель сухой рогоза.
Я ветром пою,
Я гоню немоту от губ.
Пью свет, как микстуру,
желтками глотаю звёзды.
Я песню лечу.
Отзвук слова тяжёл и груб.
Он костью вонзается
в горло - горяч, как солнце.
Я кровью плююсь,
Я срываю с души печать.
Но голос сломался,
А ветер у ног улёгся,
Не выплюнуть слово,
Не спеть и не прокричать.
То боль превращения -
Душно, тревожно, скверно,
Проглочено слово,
Осколками колет бок.
Да, стебель рогоза
Не склеить уже, наверно,
Но тянется к солнцу
От корня живой росток.
- Александр... – Сара подняла глаза от листка, а я почувствовал себя перед ней беспомощным и обнаженным, как перед Мартой, когда она водила меня в душ. – Простите, я не должна была. Но это... Господи.
Я пожал плечами и отвел взгляд.
- Алекс, - произесла она с мягким нажимом. – Пожалуйста, приходите ко мне завтра на ужин. Часов в шесть, хорошо? Нам нужно поговорить. Обязательно. Это... очень важно.
И перевернув страницу в блокноте, она написала адрес. «Глокенштрассе, 25». Я немного знал этот богатый район еще по прошлой жизни. Помню, как ходил туда вместе с Кларой любоваться на красивые дома – каждый в уникальном архитектурном стиле. Не улица, а витрина.
Когда одинокая женщина (а из наших бесед я знал, что Сара одинока) приглашает к себе домой на ужин мужчину – что это значит? Или это ничего не значит, и она, в самом деле, просто хочет поговорить? Я боялся ошибиться и чего-то не понять. Или понять неправильно. Боялся, что мое тело подведет меня в самый неподходящий момент. И еще меня терзал какой-то смутный страх, я даже не знаю перед чем. Предчувствие, возможно.
И, действительно, с самого начала все пошло не так. Едва я вышел из метро вблизи Глокенштрассе, как дорогу мне перебежала черная кошка. То есть, не собственно кошка, а вертлявый журналист то ли местного радио, то ли газеты. Этот парнишка с диктофоном вывернулся из какого-то подъезда и, подскочив ко мне, наставил микрофон прямо мне в лицо.
- Господин Штерн? Я из «Хроники».
Я понятия не имел, хроники чего, но испуганно отшатнулся.
- Мы проводим расследование по «Нейросаду». Вы ведь бывший лирал? Один из тех, кого недавно отпустили?
Мой «параметр страха» мгновенно зашкалил. Ноги подогнулись, словно поролоновые, и я прижался спиной к холодному стеклу витрины. Казалось, из каждой камеры на улице на меня смотрит лично Клаус Шмитт.
- Скажите, это правда, - наседал паренек, - что там нарушают права человека? Что вас держали на психотропах? – журналист совал мне под нос свой гаджет, не зная, что я не могу говорить. – Люди рассказывают о жестокости. Вас били?
Я смотрел на него, чувствуя, как в горле закипает ледяное крошево.
«Били? – хотелось прохрипеть. – Они уничтожили меня. Стерли в пыль. Выпили мою жизнь без остатка».
Но вместо этого я лихорадочно открыл блокнот. Пальцы дрожали так, что стержень чуть не порвал бумагу, а перед глазами плясала черная мошкара и жалила прямо в мозг.
«Там было хорошо, - вывел я кривыми печатными буквами. - Корпорация заботилась обо мне. Я благодарен за все».
Журналист разочарованно хмыкнул, что-то пробормотал и исчез. А я остался ловить ртом воздух, как выброшенная на берег рыба.
«Трус, - ругал я себя, шагая вниз по улице, в сторону Глокенштрассе. – Раб и ничтожество!» Мне хотелось вырвать этот лист из блокнота и съесть его, чтобы уничтожить следы своего позора.
Я не мог явиться к Саре трясущимся и в слезах, поэтому еще немного покружил по району и в итоге опоздал на полчаса.
Наконец, я взял себя в руки и позвонил в дверь дома номер двадцать пять, кстати, гораздо более скромного, чем я рисовал себе в воображении. Обычный беленый домик, по виду, скорее загородный, с одной стороны – гараж, с другой – узкая железная калитка в сад. Над входом - немного старомодный фонарь, на двери – католический веночек, не как символ религиозности, конечно, а просто дань моде.
«Здесь жила Клара», - подумал я с тихой нежностью. А еще я очень надеялся, что сегодняшний вечер ограничится простым чаепитием, воспоминаниями о Лучике и легкой беседой. После столкновения с журналистом я чувствовал себя грязным и совершенно разбитым, не готовым ни к флирту, ни, тем более, к сексу, ни к каким-то важным разговорам.
Дверь открылась. Сара стояла в неярком свете прихожей, и на мгновение мне захотелось развернуться и убежать обратно на улицу. Но на ней было мягкое домашнее платье, волосы слегка растрепаны – не женщина-вамп и не блестящая деловая леди, а просто... подруга, близкая, человечная, сама как будто слегка растерянная. И я успокоился.
- Александр, - она улыбнулась, но в глазах оставалось что-то тревожное. – Вы опоздали. Я уже начала волноваться. Проходите скорее, на улице холодно. И, пожалуйста, не разувайтесь, - добавила, увидев, что я уже начал снимать уличные ботинки. – Проходите сразу в гостиную.
Я вошел, стараясь не стучать каблуками по зеркальному паркету.
Гостиная показалась мне
