песен. Мой голос, проданный по всему миру миллиарды раз. Что ж, это оказалось в десятки раз меньше, чем полагалось мне по тому жуткому контракту. Похоже, меня штрафовали за каждую слезу... Но все-таки на эти деньги я мог бы прожить, не работая, два-три года, снимая угол где-нибудь на окраине. Что ждет меня потом, я старался не думать. Все, чего мне хотелось в тот момент, это заползти в какую-нибудь нору и отлежаться пару дней, как раненому зверю. Иными словами, мне нужна была хоть какая-то крыша над головой.
Взяв из банкомата немного наличных денег, я отправился выполнять второй квест. В ближайшем киоске купил газету бесплатных объявлений, а так же бутылку воды и пачку бумажных салфеток. Продавец равнодушно сгреб мои деньги, едва взглянув на надпись в блокноте. Присев на лавочку под пыльным каштаном, я свинтил крышку. Горло саднило. Замирая от ужаса, что сейчас захлебнусь, я сделал крошечный глоток. Но вода прошла мягко.
Я развернул газету, невольно вдохнув поглубже запах бумаги и типографской краски. Обоняние понемногу вспоминало прежнюю жизнь. Я пока – нет. Солнце, пробиваясь сквозь крону каштана, мешало читать. Глаза, привыкшие к стерильному свету монитора, болели от мелкого, прыгающего шрифта. Я искал не «апартаменты» и не «студии», а слова «тихо», «старый дом», «комната».
«Ахорналее, 12. Сдам комнату одинокому, спокойному человеку. Тишина. Сад. Газовое отопление».
Не нейросад, а настоящий, с каким-нибудь укропом и земляными червями. Я вырвал страницу и, сложив ее в четверо, спрятал в карман. Позвонить я не мог, значит, надо просто явиться. Возникнуть тенью на пороге и надеяться, что меня не прогонят прежде, чем я успею открыть блокнот.
Сил идти пешком уже не оставалось, да я и не знал, где находится эта кленовая аллея. Судя по стоимости аренды, где-то у черта на куличиках.
Высмотрев в бесконечном уличном потоке черно-желтый фонарь с надписью «TAXI», я поднял руку и остановил машину.
В такси пахло старой кожей и мятным освежителем. Водитель мельком взглянув на блокнот с адресом, только хмыкнул и вдавил педаль. Город за окном поплыл сиянием и блеском, рваными кусками стекла и бетона. Я устало закрыл глаза – и, кажется, заснул.
- Приехали, - растормошил меня водитель.
Я торопливо расплатился и вышел – к дому номер двенадцать на Ахорналлее, двухэтажному, обшитому старомодной фасадной плиткой под кирпич и словно застрявшему во времени – наверное, в начале двадцать первого века, а то и в конце двадцатого.
Я стоял перед дверью, не решаясь позвонить. Даже не знаю, почему это казалось мне таким страшным. Там, за тонкой перегородкой текла чужая жизнь, в которую я собирался ворваться со своей бедой. Я чувствовал себя поломанной деталью, выброшенной на свалку. Казалось, что любой при взгляде на мое лицо сразу поймет – я из Нейроада. И еще почему-то мелькали мысли, а вдруг там ловушка? Я не смогу даже закричать. А вдруг оскорбят, пинком вышвырнут вон, и я не выдержу – окончательно сломаюсь? А вдруг...
«Промпт, - сказал я себе жестко. – Тема: шаг в новую жизнь. Параметр смелость: сто процентов».
Как ни странно, это подействовало. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как холодный воздух обжигает швы, и надавил на кнопку звонка.
За дверью что-то тяжело шаркнуло, скрипнула половица, и на пороге возникла пожилая фрау – невысокая, в серой вязаной кофте и с морщинистым лицом. Ее седые волосы были аккуратно подстрижены, а суровый взгляд словно говорил: «Порядок должен быть». В руках хозяйка держала вышитое кухонное полотенце.
- Вы к кому? – спросила она строго.
От неожиданности (а чего ожидал-то?) я попятился. Но внутренний промпт «смелость» крепко держал меня за шкирку. Я лихорадочно выхватил блокнот и написал:
«Я по объявлению. Не могу говорить. Больное горло»
Она долго, подслеповато, через толстые стекла очков, вчитывалась в кривые буквы. Не отшатнулась, не захлопнула дверь перед моим носом, а, дочитав, подняла на меня спокойные глаза.
- А, вы насчет комнаты. Ну что ж, заходите. Я Берта. У меня тут тихо. Обувь не снимайте – полы холодные.
Она отступила вглубь прихожей, и я вошел. В доме пахло старостью, корицей, свежей выпечкой и еще чем-то давно забытым. Пожилая фрау пригласила меня на кухню, где на газовой плите сиротливо кипела маленькая кастрюлька, а по стенам были развешаны большие деревянные ложки, прихватки и полотенца.
- Хотите бульону? - предложила фрау Берта, перехватив мой голодный взгляд. – Твердое вам, наверное, нельзя, раз горло...
Я с благодарностью закивал.
Пока я расправлялся с супом - а заодно сумел проглотить и пару кусков размоченного в бульоне хлеба – хозяйка рассказывала что-то об условиях аренды, вывозе мусора и Бог знает о чем еще. Я едва слушал. Потом достала из серванта бланки договора и положила передо мной.
- Оплата помесячно, до десятого числа, залог на случай, если чего случится – сумма за два месяца. Можно наличными. Я положу на сберегательный счет, как положено. И еще, если можно, ваш паспорт.
«Да, конечно, - быстро накарябал я в блокноте. – У меня есть деньги».
Я подписал договор, показал хозяйке паспорт и отдал ей почти всю свою наличность, выложив купюры ровной стопкой на клеенчатую скатерть. Фрау Берта кивнула и убрала их в карман кофты.
- Ну вот, с формальностями покончено, - улыбнулась она мне. – Вы, значит, Александр? А что у вас с горлом, если можно спросить?
«Онкология, - ответил я первое, что пришло в голову. – Только что из больницы. Долгое лечение».
- Ох, - покачала головой сердобольная фрау. – То-то я смотрю, вы как лунатик. Тяжелая болезнь, сочувствую. У меня в прошлом году тетя...
Ох, нет! Слушать чужие истории у меня уже не было сил.
Я закатил глаза, помахал рукой перед лицом, потом, сложив ладони вместе, приклонил к ним голову. Хозяйка поняла мою пантомиму.
- Извините... Пойдемте, я провожу вас в вашу комнату.
Я едва видел пол под ногами. Шаги фрау Берты впереди казались громом, а скрип лестницы — криком. Она открыла дверь, положила ключ на комод и что-то еще сказала, но я уже не слышал.
Как только дверь закрылась, я не стал проверять ящики или смотреть в окно. Я просто рухнул на кровать, застеленную, кстати, чистым бельем. Свалился прямо в одежде и в кроссовках, прижимая к животу свой блокнот. Сумку с лекарствами я уронил где-то по дороге.
Пружины матраса вздохнули — мягко, как живые. И в ту же секунду мир выключился. Это была не седация, не «Коцит», не принудительный обморок под надзором датчиков, а черная, теплая пропасть, в которую я падал, зная, что на дне меня не ждет электрошок.
Я спал. Впервые за двадцать лет я, Александр Штерн, экс-лирал, спал по-настоящему.
Утром я долго не мог сообразить на каком я свете. Каждая мышца болела, как будто меня всю ночь били палкой, в мыслях царила какая-то сумятица. Вчерашний день вспоминался смутно - последний промпт, разрыв связок, операция, больница, нервный срыв на скамейке, в парке, и долгие, утомительные блуждания по городу... все это как будто случилось не со мной. Я лежал на кровати в незнакомой комнате и никак не мог поверить, что наконец свободен.
На кухне фрау Берта молча подала мне тарелку с нежным омлетом. Я ел, глядя в окно, за которым качались на ветру ветки яблони, и чувствовал себя призраком, которого случайно пустили погреться у чужого костра.
А потом поднялся в свою комнату и... поставил себя на "паузу". Не совсем в том смысле, как это делалось в "Нейроаду", но, в общем-то, похоже. Только я отпустил на волю не тело, а чувства, два десятка лет придавленные химическим апгрейдом и сжатые в тугую пружину. Пять дней я оплакивал свою загубленную жизнь, то беззвучно рыдая, то тихо проливая слезы, и горка использованных бумажных салфеток у моей постели росла, как снежный сугроб. Бояться или стыдиться мне было некого. Экран не орал на меня системными сообщениями, и санитары не издевались, не отпускали мерзкие шуточки и не лезли в глаза чем попало. Фрау Берта видела, конечно, что со мной происходит, но только один раз спросила не вызвать ли врача. Может быть, мне нужна какая-то помощь? Я отчаянно мотнул головой, и добрая старушка тактично оставила меня в покое. Иногда она заходила в мою комнату и приносила то чай, то суп, то жидкую кашу. Едва ли трёхразовое питание было прописано в договоре аренды, но если бы не доброта моей хозяйки, я бы, наверное, уморил себя голодом.
По ночам я спал плохо, продолжал всхлипывать, мучился от фантомной музыки, временами такой навязчивой и громкой, что я вскакивал с кровати и принимался искать ее источник. Мой измученный мозг и в покое продолжал меня пытать. А ещё я очень боялся увидеть во сне какой-нибудь промпт, который заставит напрячь горло - и захлебнуться кровью. Но, к счастью, мне ничего не снилось.
А на шестую ночь я проснулся внезапно и сел на кровати, словно кто-то меня окликнул. Но в комнате царила тишина, только мелко, серебряно тикали часы на прикроватной тумбочке. В окно лился синеватый цвет луны и, просеянный сквозь пляшущие на ветру листья, трепетал на одеяле бледно-голубыми стрекозами. И, впервые за последнее время у меня ничего не болело, тело казалось легким и послушным, и даже горло из открытой раны превратилось в ровный, холодный рубец.
На меня вдруг накатило странное ощущение дежавю. Когда-то давно, в прежней жизни, я вот так же пробудился посреди ночи, и в окне сияло глубокое, темно-синее небо, и голубые лунные стрекозы подрагивали на постели, готовые вот-вот вспорхнуть и улететь, и резко пахло комнатной геранью, и тянуло цветочной свежестью из сада. Я не помнил, где и когда это было, не в родительском доме и уж точно не на моей последней съемной квартире, но окунулся в тот сказочный миг с головой. На какое-то безумное мгновение все, что случилось со мной за последние двадцать лет – LIRAAL, бокс, наушники, бесконечные промпты и мучительное, на износ, напряжение голоса – показалось мне нелепым и дурным сном. Я знал, что это не сон, потому что чувствовал шрамы на шее, но эта ночь... ее волшебство, точно живая вода, смывало с души грязь.
Все мое существо сжалось от невыносимой тоски по потерянному времени и — одновременно — от такой острой, болезненной радости, что я едва не задохнулся. Это
