мгновение, переполняло меня, как море, и почти разрывало сердце на куски. Мне даже захотелось спеть его – хотя пение я ненавидел, но никак иначе выразить такую нестерпимую красоту просто не умел. Впрочем, петь я тоже больше не мог. Зато за годы в «Нейроаду» через меня прокачали миллионы песенных текстов, так почему бы не сочинить свой собственный?
Я протянул руку и накрыл ей одну из лунных стрекоз, но она вырвалась и затрепетала на тыльной стороне ладони. Я смотрел на нее с улыбкой, как на чудо, случайно залетевшее в форточку из какого-то другого мира. А потом сел к столу и записал в блокноте:
Знаешь, надежда
Похожа на стрекозу.
Рвано крыло,
По канве - ледяные блики.
Кончилось время,
Когда выживал в аду.
Нынче я просто
Страница печальной книги.
Надо прочесть до конца...
В немоту окон
Свет просочился
Холодный, бездушный, белый.
Прошлое режет -
Кошмарный, жестокий сон.
Труп моей жизни
Давно очертили мелом.
Руку раскрою,
От крылышек стрекозы
След на ладони -
Щекотно, немного странно.
Небо над миром
Из солнечной бирюзы,
Небо во мне -
Воспалилась надеждой рана.
С этой ночи началось мое исцеление. Проснувшись утром, я не ударился в слезы, а сказал себе: «Все, Алекс, хватит. Ты один и рассчитывать не на кого. А соплями делу не поможешь. Поищи в себе остатки ума».
Прежде всего я наметил план действий. Сначала – найти Клару или хотя бы выведать что-то о ее судьбе. Я, конечно, уже понял, что за пансионат никто не платил. Все заработанные мной деньги «Нейросад» переводил – если, вообще, переводил – на какой-то депозит, с которого и выдал мне потом жалкие крохи... Возможно, мою сестру перевели в какой-нибудь государственный приют для неимущих – это почти тюрьма, хоть и в сотни, в тысячи раз лучше той, в которой был заточен я. А может, ее просто выкинули на улицу. Если все случилось именно так – я вряд ли ее отыщу, даже если она жива. Опустившись на дно большого города, люди исчезают бесследно. Но в глубине души я все-таки надеялся на лучшее.
В последние годы я совсем не вспоминал о сестре. Я старался задушить в себе любые человеческие чувства и стать, наконец, идеальным придатком машины. А сейчас я пытался вызвать в памяти ее образ – и не мог. Смутно виделось что-то тонкое, солнечное, прозрачное, как призрак. Но ни лица, ни голоса. А меня она узнает? Я изменился, она тоже изменилась, если мы и встретимся, то, скорее всего, как два чужака. Я даже рассказать ей ничего не смогу, объяснить, где я находился все эти годы, почему бросил ее... И все-таки сестра была единственным, что осталось от моей семьи.
Ну, хорошо, сначала – Клара. А потом что? Деньги на карте – это не свобода, а всего лишь длинный поводок. Года через два-три он натянется и придушит меня окончательно. Значит, нужна работа. Но какая? Что, вообще, может делать сорокалетний немной инвалид без стажа и каких-либо документов об образовании? У меня даже школьного аттестата не было. Все утрачено. Ну ладно, аттестат, вероятно, можно восстановить, хоть я и понятия не имел как.
Вот только кем меня возьмут? Меня и молодого-то, с образованием и голосом никуда не брали. Кроме «Нейросада», горько усмехнулся я. Может быть, устроиться грузчиком? С моим-то дыханием? Или ночным сторожем, который не сможет даже крикнуть: «Стой!»? Я чувствовал, что меня снова захлестывает отчаяние. Мир вокруг требовал коммуникации, скорости, звонких голосов. Я же был сломанной деталью от механизма, который больше не выпускают.
Ладно, там видно будет, решил я в конце концов. Если и суждено погибнуть, то сперва побарахтаюсь. И для начала привел себя в порядок. Побрился, уверенно срезая серую щетину вместе с остатками болезненной бледности. Маленькое зеркало над умывальником больше не показывало мне мертвеца, но человека, у которого есть дело.
Потом спустился вниз. На кухне пахло омлетом и жаренными тостами.
- Доброе утро, Алекс, - фрау Берта даже не обернулась.
Она возилась у плиты.
«Извините за эти пять дней, - написал я в блокноте. – Мне было очень плохо. Я хочу заплатить за еду».
Хозяйка вытерла руки о передник и, прочитав мои каракули, покачала головой.
- Ничего, сынок. Погоревать иногда надо. А за еду потом сочтемся, если разбогатеешь.
И пригласила меня к столу.
Не прошло и получаса, как я вышел из дома, чувствуя себя водолазом, поднявшимся из океанских глубин. Мир снова обрушился на меня водопадом ощущений, солнцем и ветром, голосами, грохотом и сигналами машин, оглушил и ослепил. Но я уже знал, как управиться со своей бедной головой.
"Промпт, - скомандовал я себе, подражая сухому языку Лираала. - Тема: Прогулка по городу. Примечание: Держитесь так, как будто вы родились на этой планете и никогда не улетали на Марс".
Стало полегче, и даже белый шум оживленной улицы как будто слегка упорядочился. Однако разбираться в маршрутах городского транспорта было выше моих сил. Проголосовав на дороге, я остановил машину с желто-черным фонарем на крыше и протянул водителю блокнот с заранее написанным адресом.
"Пансионат "Тихая гавань ", Ост Вег, 45"
Таксист, не вынимая наушника из уха, коротко кивнул и вдавил педаль. Мимо потекли незнакомые мне городские пейзажи. Дома словно подтянулись, выросли, оделись в прозрачный пластик и яркое стекло. Вместо кирпичного завода высились две зеркальные башни. Рекламные голограммы по обочинам шоссе кричали о счастье, продающемся в кредит.
Я смотрел в окно, прижав блокнот к груди. Сколько стоила эта поездка? Сколько из моих восьмидесяти тысяч сожрёт сейчас счётчик? Я понимал, что транжирю остатки своей жизни, но страх перед толпой в метро оказался сильнее бережливости.
Примерно через полчаса окрестности за окном начали соскальзывать в прошлое. Высотные здания сменили частные домики с черепичными крышами и с цветущими палисадниками. Мы словно ехали назад сквозь время, и я вздохнул с облегчением. А сердце билось неровно, часто, отдавая ноющей болью в гортани. Такси сворачивало на "Ост Вег".
- Приехали, - бросил водитель. - С вас сорок пять.
Я приложил карту к терминалу. Минус ещё один кусок моей свободы. Но я запретил себе думать о деньгах. Сейчас я просто брат в поисках сестры.
"Тихая гавань" раньше напоминала загородный санаторий, с небольшим садиком вокруг, скамейками и маленьким прудом с фонтаном. Вспомнилось почему-то, как Клара спрашивала, живут ли в этом пруду рыбки. А мне совсем не до рыбок в тот момент было... Сейчас вместо прудика я увидел забетонированную автомобильную стоянку. Но скамейки остались... Ну, может быть, уже другие скамейки под старыми яблонями. А само здание превратилось в некое подобие современной больницы.
Правда, внутри пахло не хлоркой и не лекарствами, а освежителем воздуха "с ароматом океана".
За стойкой ресепшена сидела девушка с идеально уложенными соломенными волосами и тонкой нитью гарнитуры на щеке. Ее взгляд равнодушно сканировал монитор, а пальцы порхали над сенсорной панелью.
Я подошел и прижал блокнот к прозрачной перегородке.
«Клара Штерн. Жила здесь 20 лет назад. Где она?»
Девушка мазнула взглядом по буквам, потом - по моему лицу.
- Извините, - в ее голосе звучало вежливое недоумение. - Наша база данных обновлена в прошлом году. Архивы старше десяти лет переданы в центральный муниципальный депозитарий. Доступа у нас нет. Следующий, пожалуйста.
Я снова и снова стучал в стекло, указывая на дату в блокноте, но она уже отвернулась, отвечая на звонок. Для этой равнодушной девицы я был не человеком, а системной ошибкой. Потом меня оттеснили от стойки, и, пошатываясь, я вышел на улицу. Сел на скамью в саду, готовый разрыдаться, и уже начал проговаривать про себя очередной промпт на тему "не распускай нюни", когда из стеклянных дверей появилась пожилая сотрудница. По возрасту она была, наверное, немного моложе фрау Берты.
Женщина опустилась на скамейку рядом со мной, и я торопливо подвинулся.
- Простите, - обратилась она ко мне, - вы кого-то искали? Я работаю здесь четверть века и многих наших подопечных помню по именам... Да что там, я помню их всех... Разве человека можно забыть, - добавила она с задумчивой, мягкой улыбкой. - Он всегда оставляет след. Так кого вы ищете? Возможно, я могла бы вам помочь.
Я показал ей листок с именем Клары.
Женщина улыбнулась.
- Да, да... Прекрасная была девочка. Как солнечный лучик. У нас ее так и звали – Лучик. Чистый, восторженный ребенок. Как жаль, что именно с ней такое случилось.
Я схватился за горло - от волнения его скрутило судорогой, словно невидимая рука сжала поврежденный хрящ - и дрожащей рукой вывел:
«Что случилось?»
Шариковая ручка почти порвала бумагу. Буквы кричали вместо меня.
- Ну, эта ужасная авария, перелом позвоночника. Девочка до конца жизни прикована к инвалидному креслу. А когда платежи прекратились, администрация ждала месяц... Два... Но больше ждать они не могли, понимаете? Клару должны были перевести в государственное заведение. Это страшное место. Там Лучик бы просто погас. К счастью, появилась одна благотворительница. Очень заинтересовалась ее судьбой. Эта женщина семь лет платила за Клару, а потом, когда девочке стало хуже, забрала ее к себе.
От усилий хоть как-то продышать стянутое спазмом горло у меня потемнело в глазах. Но я должен был узнать все, потому что другого шанса могло и не представиться.
"Где Клара сейчас?" - с трудом вывел я в блокноте.
Моя собеседница пожала плечами.
- Не знаю. Я ничего не слышала о ней с тех пор. Полагаю, у нее все хорошо. Новая семья. Лечение. Правда, ходить она, вряд ли, может. Хотя кто знает. Врачи считали ее безнадежной. Но ведь медицина идёт вперёд, правда?
"Имя благотворительницы? Адрес?" - написал я.
- Ну, вообще-то, я не должна... - замялась сотрудница
