17".
- О, даже так, - она с неожиданно кокетливой улыбкой повернулась к врачу.
- Память сохранна.
Тот ответил ей масляным взглядом. Я бы отвернулся, если б мог, но шея распухла и почти не поворачивалась.
- Хорошо, Алекс, а город какой?
"Что вы со мной сделаете?" - с трудом накарябал я на листе.
Они переглянулись.
- Ничего, Алекс. Ничего особенного.
"Они тоже так говорили", - написал я и заплакал.
- Реакции в норме, - заключила психолог и ткнула стилусом в планшет, словно поставила точку.
Врач, смотревший ей через плечо, кивнул:
- Гемостаз стабилен. Выписывайте. Выдайте личные вещи и сопроводите к сектору выхода. Контракт закрыт по факту необратимого износа биомодуля.
«Вы, правда, меня отпускаете?» - выводил я торопливые буквы, дрожа, как щенок, и заливаясь слезами. «Совсем отпускаете?» Но ко мне уже повернулись спиной и, оживленно обсуждая что-то совсем постороннее, вышли из палаты. Я вздохнул и положил блокнот на одеяло.
Шипение двери прозвучало как финальный аккорд. Я остался один в стерильной тишине, боясь даже сглотнуть лишний раз. Смерть теперь жила прямо у меня в горле, и её отделяло от меня лишь одно неосторожное усилие.
Мне принесли пакет с одеждой: серый худи с высоким горлом, простые джинсы, кроссовки. Я ощупал их недоверчиво, ожидая, что медсестра поможет мне переодеться – в LIRAAL мне всегда помогали, руки действовали плохо, но она только подала мне сумочку с лекарствами – спрей для горла, растворимые обезболивающие таблетки, еще что-то.
Психолог или кем она там была, протянула мне конверт:
- Александр, здесь твой паспорт, предписания врача и банковская карта. На ней остаток твоего заработка после вычета всех штрафов, - она пластмассово улыбнулась. - Корпорация «Нейросад» благодарит тебя за сотрудничество.
Я с огромным трудом, путаясь в пуговицах, натянул на себя одежду – она казалась неудобной, будто с чужого плеча.
Потом пробежал глазами выписку:
NEUROSADCORP. / СЕКТОР «С» (УТИЛИЗАЦИЯ)
ЭПИКРИЗ № 1935-L
ПАЦИЕНТ: Штерн Александр (LIRAAL_1935).
ОПЕРАЦИЯ: Ларингофиссура. Резекция голосового аппарата (удаление 2/3 тканей).
СТАТУС: Стойкая афония (утрата голоса — 100%). Дыхание сохранено (75%).
ПРОГНОЗ: Необратимый физический износ вокального узла.
РЕКОМЕНДАЦИИ: Пожизненное безмолвие. Диета №0 (мягкая пища). Спрей «Лидо-Стоп» при спазмах.
КОНТРАКТ №12.4: РАСТОРГНУТ. ПРЕТЕНЗИИ НЕ ПРИНИМАЮТСЯ.
ШТАМП: [ВЫПИСАН / ОБЪЕКТ СНЯТ С БАЛАНСА]
Значит, пожизненная инвалидность? Ну, и славно. Я больше не обязан был петь нежно и с придыханием, когда хотелось выть. Или звучать весело, пока сердце билось в агонии.
И все-таки я до конце сомневался, что меня вот так просто освободят, а не приткнут к какому-нибудь ужасному делу.
Уже шагая вслед за охранником по коридору, с медицинской сумкой на плече и прижимая к груди блокнот – тот самый, который захватил из больничной палаты – я ожидал, что чья-то рука вот-вот ляжет мне на плечо. "Ошибочка, 1935-й. Мы нашли тебе применение в прачечной".
Но в глубине души я знал — я им не нужен. Мой мозг, выжженный миллионами промптов, был похож на перегоревшую плату, на которой уже нет места для новых записей. Я был слишком слаб, чтобы таскать каталки, и слишком надломлен, чтобы следить за другими в чате. Для "Нейросада" я был как разбитая скрипка Страдивари — ценности в ней теперь не больше, чем в дровах, а чинить дороже, чем купить новую.
Моя бесполезность была моим единственным пропуском на волю.
И вот, мои ноги, обутые не в мягкие тапочки лирала, а в нормальную человеческую обувь, впервые за два десятка лет вступили на уличный асфальт. Я так когда-то об этом мечтал! Я сотни, десятки сотен раз представлял себе, как проклятая стеклянная вертушка закрывается за моей спиной, а в глаза ударяет настоящий – яркий и теплый – солнечный свет. Я жил этой мечтой – хоть и понимал, как она несбыточна. Может быть, только благодаря ей мне удалось сохранить здравый рассудок.
Но последние годы я не мечтал уже ни о чем. Я почти забыл каков он, мир за воротами моей цифровой тюрьмы, и, как ни горько это признавать, смирился. Все, чего мне хотелось, это чтобы поменьше болело горло и чтобы не вспыхивали мучительные мысли в моей темноте. Даже на смерть уже не надеялся, хотя она-то как раз неизбежно является ко всем, вот только я ее звал, но так и не мог дозваться.
А сейчас это случилось, вертушка закрылась, выпуская меня на свободу, и казалось бы, в душе должна подняться волна радости, смывая все и вся... но, нет. Я как будто врос в землю, не в силах переступить ногой, и не потому, что мое тело мне не подчинялось. Изломанное и неловкое, отвыкшее от движения, оно впервые ощущалось моим. Но... солнце светило слишком ярко – до слез, до рези на сетчатке – небо казалось каким-то невообразимо высоким, таким, что взгляд проваливался в него, а все краски – болезненно яркими, улица шумной. Перед моими глазами мелькали люди, машины, собаки, откуда-то лилась музыка, и не такая, как в наушниках, а тоже беспорядочная, под нее не то что петь – думать не получалось.
Не знаю, сколько я так стоял – дурак дураком. Но все-таки пересилил себя и сделал шаг. Потом второй. И пошел, сам не зная куда, просто плыл в безликом потоке прохожих, как щепка, плывущая по реке. В моей голове не было маршрутов, а с детства знакомый город казался чужой планетой.
Людской поток, в котором я слабо барахтался, принес меня в какой-то парк. Бессильно уронив свое усталое тело на скамейку, я завис. Болело теперь не только горло, но и ноги, и поясница, а в голове словно кто-то стучал молотком – размеренно и монотонно. Вырвавшись из одного ада, я словно очутился в другом.
Мимо прошла женщина с коляской – и колесо резко, неприятно скрипнуло. Залаяла собака – и этот звук ударил по моим барабанным перепонкам, как энергичное музыкальное вступление. Кричали дети. Где-то поодаль на полную мощность включился кусторез, и я в панике зажал уши ладонями. На уличные шумы никто не накладывал фильтры, от их хаоса мутилось в голове.
Деревья над головой серебряно струились, то заслоняя робкие просветы голубого неба, то снова открывая их. Ветер трепал ветки без всякого ритма, и это цветное мельтешение било по нервам, как взуки из неисправного динамика.
Не знаю, как долго я зависал на скамейке, час, а может, и два, совершенно не понимая, что делать дальше. Меня выкинули, как использованный презерватив, и на что я теперь гожусь? В моем прежнем мире время измерялось песнями, а здесь оно текло ярким, сплошным потоком, и я не справлялся, захлебывался с непривычки. Чувствовал, что тону. Даже возникла мысль, а не закончить ли эту пытку – раз и навсегда? Как там говорила очкастая психолог: «Напряжешь горло – разойдутся швы»? Ну так вперед, «золотой баритон», девятнадцать-тридцать пять, еще одна последняя, лебединая песня – и все, ты окончательно свободен.
Я очень ярко представил себе, как напрягаю связки, вернее, то, что от них осталось, из горла льется кровь, люди вокруг меня, наверное, суетятся... Но они ничего не успеют сделать. А может, и не подойдет никто – кому я нужен. Сдох лирал – и ладно.
Всхлипнув, я полез в сумку за бумажными салфетками, но их не было. Зато рука наткнулась на баллончик увлажняющего спрея. Открыв рот, я направил его себе в горло и надавил на клапан. Гортань обожгло ледяным ментолом. Я поперхнулся, хватая ртом воздух, пока секундный спазм не отпустил. А потом пришло онемение — жуткое, мертвенное, словно горло залили жидким пластиком.
Ну вот, сказал я себе, умирать будет не больно. Мало я, что ли, натерпелся? Но что-то маленькое и упрямое во мне шепнуло: «Ты прошел через ад, Алекс. И вырвался на свободу. Неужели ты сдашься прямо сейчас – на пороге? И не попробуешь хоть немного... пожить?»
И я согласился с этим маленьким и упрямым – что ж, попробую, а не получится, так не получится – и, убрав баллончик со спреем в медицинскую сумку, распотрошил у себя на коленях конверт с документами. Так, что тут у нас? Смерть подождёт. Теперь я сам ей хозяин, так же как и своей жизни. Подержал в руках свой паспорт и со вздохом сунул обратно. Вид моего молодого лица на фотографии причинял боль. Выписку из больницы я не стал даже разворачивать. А вот синяя карточка с логотипом неизвестного банка меня заинтересовала. К ней прилагался листок с пин-кодом. А так же мой новый ID. Главный и единственный, наверное, пропуск в мир, где еду покупают, а не получают в пластиковой миске.
Встань, скомандовал я сам себе. Надо найти ближайший банковский автомат и посмотреть на какую сумму расщедрился "Нейроад". Честно говоря, я вообще не понимал, почему они мне заплатили. Даже если денег на моем счету окажется на одну булочку и стакан фанты, я же все равно не пойду в суд. Я боялся своих мучителей до дурноты, до спазмов в искалеченном горле, и они это прекрасно понимали.
Я кое-как накарябал в блокноте:
"Солобанк. Подскажите, пожалуйста, дорогу. Я немой".
Колени ещё дрожали, а мир кружился в безумном си-мажоре, но я больше не был щепкой, влекомой течением. Я был... выжившим.
Первый прохожий на парковой аллее шарахнулся от меня, как от чумного. Наверное, выглядел я странно. Но второй – парень в наушниках, от одного взгляда на которые горло стянуло спазмом – бегло взглянул на листок в моих дрожащих пальцах и махнул рукой куда-то вправо.
- До светофора, в переулок, там увидите.
Обливаясь потом от усталости, я добрался в конце концов до банкомата. Интерфейс изменился, сделался каким-то чудным. Да я его и плохо помнил, но решительно вставил карточку в прорезь. Пин-код – 1935 – мой бывший номер в LIRAAL. Кстати, бумажку с ним я, от греха подальше, сразу порвал на мельчайшие кусочки и выкинул в урну – напоминание не нужно, такое разве забудешь.
На экране высветился баланс моего счета: 84200.
Я застыл, пытаясь прикинуть, много это или мало. Двадцать лет и три миллиона
