воспитанного, а главное преданного человека.
– А вы сами? Ведь вы и умываетесь, и в доме чисто? – подал голос Фома.
– Так ведь я считаюсь здесь сумасшедшим. И недаром: мог ведь войти в милость к новому владыке, тем более, что он очень нуждался в моих советах. Даже надменная Цэрэн хотела, чтобы я остался. И все же… Я выбрал изгнание!
Он горестно помолчал, вспоминая прошлое.
– Ну а сейчас, мои дорогие ребята, пора ложиться спать. Я вижу, у вас глаза слипаются. Назавтра я расскажу вам, как случилось, что народ, всегда любивший чистоту, потерял себя по воле невежественного правителя.
Он уложил мальчиков спать, а сам еще долго сидел на пороге хижины, вспоминая и вспоминая события своей долгой жизни.
Зловонье тех из нас удел,кто благовонье мудрых слов презрел
В день, когда была изгнана свита Се Кебаяна, мать будущего великого повелителя не помнила себя от радости. Она собственноручно взялась причесывать и приглаживать своего Самба Дунгуонноту, изливая на него потоки материнской нежности.
– Завтра тебя объявят владыкой Вечнозеленой страны Звезд! – радовалась она. – А ведь я было совсет уж думала, что навсегда останусь в стране в роли бесплодной матери, отверженной ради молодой красавицы! Но нет – родился ты, и я с самой первой минуты знала, что никому другому не дам занять трон! Завтра, когда начнется церемония, все будут тебе кланяться. Стой с высоко поднятой головой!
– Все будут кланяться? И дядя тоже? – радостно спросил Самба Дунгуонноту.
– Бурбулит? Если прикажешь, он будет целовать тебе ноги!
Это наполнило юного владыку восторгом. Он побаивался своего надменного и холодного дядю.
– Раз я теперь владыка, – заявил он, – все будет по моему!
И когда мать напомнила, что нужно сегодня же сходить в баню, чтобы завтра на церемонии быть чистым, умащенным благовониями, Самба Дунгуонноту тут же восстал против этого:
– Мыться я не буду!
– Будешь! – сурово сказал вошедший Бурбулит. – Раз надо, так надо! И не вздумай брыкаться!
– Иди занимайся своим делом! – вдруг отрезал Самба Дунгуонноту. – Вот заставлю целовать мне ноги, тогда узнаешь, кто здесь владыка!
Бурбулит оцепенел. В первую минуту он готов был показать племяннику, кто здесь властелин. Но тут же подумал, что опасно восстанавливать против себя мстительного, вспыльчивого мальчика, которого завтра объявят великим повелителем. Не может же он, Бурбулит, сам объявить себя владыкой. Но как он ошибся, думая, что сможет управлять этим сосунком!
– Что вы такое говорите, племянник? – вкрадчиво перешел на «вы» Бурбулит. – Неужели нельзя и сказать по родственному? Хотите – мойтесь, хотите – нет.
– Нет! Мыться – не желаю!
– Молодец! Вот это действительно гнев владыки! Бурбулит с деланной улыбкой повернулся к сестре. – Вот увидите, дорогая сестра, что из моего племянника получится такой владыка, которого еще не видел наша страна!
Эти слова понравились Самба Дунгуонноту.
– Ну что ж, мне нравится, как вы стали говорить.
Может быть, завтра оставлю вас командующим всеми войсками!
– Сын мой, вы не должны забывать, чего стоило вашему дяде возвести вас на трон! – умильно заговорила Цэрэн. – Сколько мы старались, а вы говорите «может быть!»
– Пусть не суется ко мне со своими умываниями!
– Он хотел как лучше, – уговаривала мать будущего владыку. – Чтобы не смеялись над вами во дворце!
– Ах так? – закричал на всю комнату Самба Дунгуонноту. – Они не смеют даже подумать о том, что могут смеяться над повелителем! Я сам им стану указывать и смеяться! Посмотрим, что они заговорят, когда сами станут вонючими ,немытыми и грязными!
С этого он и начал. Сразу после торжественной церемонии во всеуслышание объявил:
– Все бани, имеющиеся в провинции, – уничтожить!
– Как уничтожить?! Что за польза от этого будет государству? – присутствующие дружно ахнули… Но новый эффективный менеджер прервал их возражения:
– Мало этого: с завтрашнего дня во дворце не должно быть ви одного чистого человека. И чтобы показать всем, что это навечно, я беру себе новое имя. Отныне я буду называться Ки Эр Гилью Первый . Первым! Никто до меня не осмеливался ввести новые порядки, а я введу. Меня навсегда запомнит история!
– Но грязь приносит болезни и лишние смерти, – возразил один из придворных.
– Отрубить ему голову! – приказа новый падишах.
– Можешь отрубить голову и мне, о владыка, – склонился перед Грязнулей первым Гуль Тэрэк. – Но я скажу то же самое…
Несколько мгновений в огромном зале стояла тишина. Тойон и повелитель смотрели в глаза друг другу.
– Тебе, сумасшедший старик, я не отрублю голову, - сказал наконец падишах. – Ты много сделал хорошего для моего отца. Но отныне ты навсегда удалишься в изгнание! А главным тойоном станет мой дядя – Бурбулит Нилха Сангит!
Новый главный тойон не сопротивлялся прихоти владыки. И вскоре на всех площадях и улицах глашатаи объявили о новом указе:
– Эй, люди, слушайте! Умные и невежи, обиженные и счастливые, чабаны, нюхающие навоз, женщины, нюхающие цветы, не говорите, что не слышали. Наш милостивый падишах, проявляя большую заботу о своих подданных, с сегодняшнего дня освободил их от необходимости мыться и купаться. Кто будет отвергать эту милость, будет арестован и наказан палками. Чистые, как опасные бунтовщики, будут заключены в темницы. Эхе‑хей!..
В эту ночь придворные почти не спали. Они изощрялись в том, чтобы назавтра во время приема выглядеть как можно более грязными. Один разрисовывал себя сажей, второй цеплял на шляпы паутину из кладовой, третий натирал лицо тиной…
Словно вороны, уставшие разгребать навоз, явились они назавтра во дворец. Увидев их, Ки Эр Гилью Первый расхохотался:
– Вот теперь я сам могу посмеяться над вами!
Бурбулит Нилха Сангит, сидящий по правую руку падишаха, кисло ухмыльнулся. Надо сказать, что он очень любил мыться в бане, и его баня была вся из мрамора, с горячей и холодной водой, с многочисленными наборами для ухода за телом: щипчиками, ножницами, притираниями. И все это пришлось уничтожить! Правда, он оставил для себя, прикрыв всяким хламом, комнату, где остался один маленькую ванну, рассудив, что не обязательно раздеваться перед племянником, чтобы показать свое грязное тело. Достаточно будет просто не умывать лица.
– Если разрешите, я прочту свою газель по случаю вашего восшествия на трон, – поклонившись повелителю, к трону приблизился придворный поэт Кори Ишкамба.
Он был разрисован не хуже остальных и угодливо гнулся перед владыкой, хотя в былые времена даже сочинял эпиграммы на ленивого и неповоротливого Бормомуха.
– Газель? Читай! – сказал Бормомух Смрадный, удобно усаживаясь на троне.
Развернув свиток, Кори Ишкамба развернул его и, прочитал первые строки.
Как красива ваша немытая кожа – остановился «поэт», ожидая, как всегда, похвалы.
Но все молчали. Как отнесется к Кори Ишкамба владыка?
– Неплохо! – сказал Ки Эр Гилью Первый, и все оживились, задвигались, стали громогласно выражать свое восхищение.
И немытые щеки прекрасней всех тоже!
На этот раз крики одобрения раздались смелее. «Браво!» воскликнул Бурбулит Нилха Сангит.
– Ну, до плесени еще не дошло, – осмелился шепнуть другу один из придворных. Но тот пугливо отодвинулся и крикнул громче всех:
– Изумительно!
Не нужны умывания мудрецам!
Чистота размышлять не поможет!
Вдохновленный общими похвалами, Кори Ишкамба пел громче и громче, и когда он кончил, Ки Эр Гилью Первый бросил ему халат с своего плеча.
Так началась новая эпоха в жизни Вечнозеленой стране Звезд.
Народ, в отличие от знати, трудно привыкал к новому образу жизни. То и дело сыщики приводили в дома стражников, которые хватали хозяев дома на «месте преступления» – те тайком мылись или стригли волосы. Все чаще людей хватали на улице и заставляли раздеваться, потому что многие только делали вид, что подчиняются новому порядку, а сами по‑прежнему содержали себя в чистоте.
Вот уже десять лет томится народ, всегда, в самые трудные годы возводящий чистоту в особый культ и поклонявшийся ей.
– Ну, а вы? – спросил Нил Гуль Тэрэка. – Все же почему не уехали в пещеру Щитомордника?
– Хотя и я затворник, как видите, – вздохнул Гуль Тэрэк, – но люди не зарывают меня. Они не могут мириться с тем, что произошло, ищут пути и возможности бороться. И их немало. А еще… «Виновна» и она, – он показал на книгу. – С тех пор как я прочел ее – а это было нелегко, потому что написана книга старинным языком, – я верил, что смогу дождаться людей из мира, который покинули наши предки. И, как видите, верил я не напрасно.
