- Товарищ! Вы куда все-таки направляетесь? – и, не дожидаясь ответа, накинулся на часовых – А вы куда смотрите, ротозеи. Под трибунал захотели? Смотреть надо, мать вашу… без Дзержинского распустились.
Глеб вернулся в вестибюль, спокойно снял шляпу, стряхнул с нее воду и с некоторой иронией во взгляде, сказал.
- Насчет трибунала, я не знаю ваших порядков, но вот по трое суток ареста на каждого, я бы просто рекомендовал. Никакой революционной бдительности.
- Мы сами разберемся. А вот вас я слушаю – кто таков, к кому, зачем?
- Хорошая постановка вопроса. Во-первых, я вам не товарищ, а гражданин Фатюнин Глеб Павлович. А во-вторых, я к гражданину Петерсу, по его приглашению. А вот зачем, не скажу, поскольку сам пока не знаю. Вы удовлетворены? Кстати, с кем имею честь разговаривать? На кого, в случае чего, писать… как это у вас теперь называется? Рапорт?
- Ну, пугать меня рапортами не надо. Я начальник караула Коровкин. Если вас пригласил товарищ Петерс, то у нас должен быть на вас пропуск. Пройдемте со мной вот сюда – и указал на небольшую дверцу в вестибюле.
- Вот уж нет. Я лучше подожду вас здесь.
- Хорошо – коротко ответил Коровкин, бросив многозначительный взгляд на часовых, в котором хорошо прочиталось «стеречь!», и ушел.
Вернулся минут через пять с сероватым клочком бумаги.
- Документ какой-нибудь имеется?
- А в ЧК разве без документов приходят? Разумеется, есть. Держите.
Глеб вытащил из внутреннего кармана насквозь промокшего летнего пальто паспорт.
Коровкин очень долго разглядывал довольно пухлую книжицу в кожаной обложке.
- Что вас удивляет?
- Впервые вижу паспорт, выданный еще Столыпиным.
- Так с одиннадцатого года за границу не выезжал.
- Понятно. Все в порядке, Глеб Павлович. Только вам не повезло, товарища Петерса сейчас нет на месте. Я ему успел позвонить, и он просил вас подождать минут сорок. Он подъедет.
- Где прикажете ждать? Не на дожде ли?
- Можете пройти в буфет. Правда, там сегодня кроме чая и сухого печенья… как только Яков Янович Петерс приедет, вас позовут.
- Отлично, и не беспокойтесь, я завтракал. И… газет свежих у вас не найдется? Кроме вашего «Красного террора»?
Через два часа в кабинете Петерса.
- Проходите, Глеб Павлович, проходите. Извините, что заставил вас ждать. Да только мы конкретно и не договаривались.
- Это вы уж меня извините. Получил ваше послание и как маленький мальчик тут же побежал. Мы с вами где-то пересекались в этой жизни…
- Да вы присаживайтесь. Я попрошу чая для нас с вами. – Петерс, чуть виновато улыбнулся, тряхнул своими кудрями - В прошлый то раз на столе стоял самовар, водка и пироги… с вязигой, кажется.
- Вспомнил! В четырнадцатом. На Сухаревке, в полуподвале у эсэров на собрании. Вы Яков…
- Янович. Тогда просто был Яков. А я ведь перед вами, Глеб Павлович, в долгу.
- Не помню.
- Тогда вы обещали мне помочь. Правда, не случилось, поскольку на следующий уже день всю думскую фракцию большевиков арестовали, а мне пришлось бежать. Но уже одно то, что обещали, тогда многого стоило.
- Я думаю, что вы, Яков Янович, не для того меня вызвали, чтобы о долгах, да еще и несостоявшихся, вспоминать.
- Пригласил.
- Пусть так. Пригласили.
- Извините, Глеб Павлович, что вот так приходится беседовать. Будь у меня в сутках на два часа больше, я непременно сам пришел бы к вам домой. Но видите, что творится в стране. Международные заговоры, контрреволюция…
Вот вы, Глеб Павлович, что думаете по поводу положения в стране и за рубежом? Помнится мне, тогда, в ту ночь, вы очень точно оценивали обстановку. Мне очень любопытно ваше мнение.
- Да… об этом, конечно, лучше в домашней обстановке. Но думаю, что у временно исполняющего обязанности руководителя ЧК, времени действительно немного.
- Это все ничего. Скоро Феликс Эдмундович снова займет свое место и тогда… но мы отвлекаемся. Э… потом у меня к вам будем предложение. Я много о вас знаю, покопался в архивах «охранки». Что-то мне говорит, что агент внешней разведки «Гайдук», к вам имеет непосредственное отношение.
- Яков Янович, разрешите, я все же закурю.
- Конечно, конечно. Сам я не курю, даже вот и пепельницы в кабинете нет. Но вы курите, а пепел можно в тот цветочный горшок с геранью.
- Благодарю.
Глеб встал с дивана, подошел к окну, за которым все так же хлестал дождь и ветер трепал ветки старой липы на другой стороне Лубянки. Впервые, выдержка ему изменила, пальцы едва заметно дрожали. «Старею, старею», подумал он. Закурил и, облокотившись на подоконник, начал.
- Если вас интересует мое мнение, по поводу положения в России после октябрьского политического переворота, то оно таково. Пока вас я дожидался, газеты читал в буфете. «Мы столкнулись с систематическим, методическим и, очевидно, хорошо спланированным военным и финансовым контрреволюционным заговором против Советской республики, который все представители англо-французского империализма готовили в течение нескольких месяцев».
Насчет международных заговоров, мне кажется, вы сильно преувеличиваете. Антанте пока не до России, ей бы с Германией разобраться. Кроме разведки, разумеется. Одну, две, самое большее три дивизии, смогут послать в Россию, но эти дивизии погоду не сделают… кроме показной интервенции и дискредитации «белого движения». А то, что западные дипломаты плетут заговоры, так это не представляет реальной угрозы. Что касается контрреволюции, которую я все же склонен называть «белым движением»… если все генералы: Юденич, Корнилов, Деникин, адмирал Колчак и еже с ними, имели бы общее руководство и единый план действий, то дни Советской власти уже были бы сочтены. Их беда в том, что каждый из них… почти каждый, считает себя единственным спасителем России. Я так понимаю, что вы Яков Янович в данный момент занимаетесь разведкой? Если вам интересно, то я бы посоветовал вам – всячески препятствуйте их объединению. По отдельности с ними можно справиться.
- Вот это я понимаю. Вот что значит аналитический ум. Спасибо, Глеб Павлович за дельный совет.
- Но не только для «совета» вы меня пригласили. По поводу «охранки»…
В архивах «охранки» на меня ничего быть не может. А «Гайдук»… звучит красиво, но ко мне никакого отношения. Я только коммерсант… бывший.
- Хорошо, не буду вас интриговать. Нам нужен на Западе человек. Независимый… даже от ЧК.
- Это что, предложение? Нужно подумать.
- Подумайте, Глеб Павлович. Подумайте.
- Только сюда я больше не приду.
- Да и не надо. Вот вам телефон – Яков черканул на листке бумаги номер – Краснов Владимир Иванович. И больше никто. Даже я.
Глеб взглянул на бумажку и отложил.
- На память пока не жалуюсь.
- Ну, вот и отлично. А для водочки с пирогами мы еще с вами найдем место и время…
- Боюсь, что нет.
- Увидим…
По квартире гуляли незнакомые запахи, появилось нечто новое. На вешалке висели смушковая кубанка с алой лентой наискось, мокрая солдатская шинель и кавалерийская шашка. Под вешалкой в луже валялись хромовые сапожки, явно не мужского размера. Далее, в гостиной на кресле валялась солдатская гимнастерка, а посреди обеденного стола лежала портупея с кобурой, из которого торчала рукоятка нагана. В квартире царила суета и беспорядок. Прислуга Даша, молоденькая девчонка, с ведром горячей воды, с полотенцем на плече, прямо из кухни пролетела мимо него.
- Софья Глебовна приехали – успела крикнуть она и скрылась за дверью ванны
На кухне Полина помогала старухе кухарке Марковне с обедом. Увидев Глеба, она всплеснула руками, кинулась ему на шею и почему-то расплакалась.
- Радость то, какая, Глебушка. Сонечка наша приехала.
- Что ж, ты дурочка, плачешь?
- Господи, да я же от радости – смеясь и одновременно утирая слезы, воскликнула Полина - у тебя все в порядке?
- Надеюсь, что так. После расскажу.
- Вот и хорошо. Пойди, переоденься, ты весь мокрый. Сонечка сейчас ванну примет, обед почти готов. Наконец-то все мы вместе. Слава тебе, Господи! В Елоховке свечку завтра поставлю.
Потом потащила Глеба в кабинет. Закрыла дверь, чтобы прислуга не слышала
- Глеб, только ты, пожалуйста, не ругай ее. Я прошу тебя. Столько лет не виделись. Я понимаю, что своевольная, непослушная. Но так это же твоя дочь, такая же упрямая, устремленная. И, потом… даже не знаю, как тебе сказать… она беременна. Вот, готовься стать дедом. И еще не все. Фролов… муж ее… убили его под Саранском. Полк их разбили наголову. Так что не ругай – горе у нее. Вот, разом все выпалила, чтобы ты был готов принять свою дочь, без этих твоих… я прошу тебя. Договорились
- Хорошо. Только ты зря на меня так. Я очень рад, что она приехала, а это главное. Остальное, перемелется.
К столу Соня вышла в простеньком ситцевом платье. Почернела, похудела, от середины лба наискось через бровь к уху шрам свежий.
- Полгода из сапог да гимнастерки не вылезала. Непривычно как-то в платье. Ну, здравствуйте, мои дорогие! Здравствуйте!
***
13 мая 1972 г. Москва.
Понедельник, Утро теплое, небо, не успевшее с ночи запылиться. Пивной павильон на ВДНХ, над прудом, возле ботанического сада. На берегу, среди желтых одуванчиков, на ласковом майском солнышке, дремлют утки. Терпеливо ждут наплыва посетителей, чтобы подкормиться. За соседним столиком два гражданина интеллигентного, хотя и сильно помятого вида, явно после вчерашнего перебора «поправляют здоровье». Откуда-то из-под стола незаметно булькают «нечто» в кружку с пивом. Страдают, но пьют. Скоро им будет хорошо, если, правда, остановятся на первом этапе достигнутого равновесия. Но почему-то думается, что этот этап они легко проскочат, а дальше… ай люли малина, все по новой…
[justify]Хочется до чертиков напиться, но спиртное только с одиннадцати часов. Даже в ресторанах. А здесь пиво теплое и явно разбавленное. Глеб в одиночестве отмечает
