Кругловым, кажется, с другой стороны к этому делу подбираюсь. Очень похоже…
- За это мы и выпьем.
- Не части. Времени еще навалом.
- Если его навалом, давай его мочить.
Короче, к девяти часам все дела мы свои порешали и бутылка была пуста. Мы твердо решили не продолжать, потому, как впереди нас ждали, завтра печальные, а потом героические дела. Одним словом, завязали. Иваныч, хотел меня отвезти до театра, но я за руль не дал ему сесть. И отправились мы пешком, тем более что жара спала.
Темнело, на бульваре, которым мы продвигались к театру, мелькало много хорошеньких девушек, так что было на что посмотреть. По дороге трепались ни о чем. А тут еще и луна огромная, кряхтя от старости, вылезла на крыши – красота. По этому случаю, я напряг свою память и… не знаю, насколько точно вспомнил, но все же процитировал стиш… одного китайца. Не то Мэн Хао Жаня, не то Ли Бо. И было это уже у здания театра… я для этого даже специально поперся на ступеньки, под колонами у центрального входа... чтобы уж совсем.
Среди цветов поставил я кувшин в тиши ночной
И одиноко пью вино, и друга нет со мной.
Но в собутыльники луну позвал я в добрый час,
И тень свою я пригласил - и трое стало нас.
«Но разве, - спрашиваю я, - умеет пить луна?
И тень, хотя всегда за мной последует она?»
А тень с луной не разделить, и я в тиши ночной
Согласен с ними пировать, хоть до весны самой.
Я начинаю петь – и в такт колышется луна,
Пляшу - и пляшет тень моя, бесшумна и длинна.
Нам было весело, пока хмелели мы втроем.
А захмелели - разошлись, кто как - своим путем.
И снова в жизни одному мне предстоит брести
До встречи - той, что среди звезд, у Млечного Пути.
- Хорошо. Ей-бо, хорошо. Ты смотри, Михалыч, оказывается и про пьянку можно без мата. С философией даже… надо же! Потом запишу.
- Стихи, Иваныч, это стихия… с ними все можно. И водку жрать, и трахаться… а иногда, если приспичит очень, то и… ладно, это уж совсем высоко.
- Понимаю. Интимное это дело – поэзия. Спасибо.
- За что?
- Да, иногда, хоть на минуту из грязи жизни выбраться на свет.
- И как сказал папаша-червяк своему сыну, тоже червячку, выглядывая из дерьма на свет – «Зато это наша Родина, сынок!». Все. До завтра. На панихиду придешь?
- Не получится. На кладбище подъеду. Спокойной ночи. Хотя, погоди… покажи балкон.
- Какой? А, ну да. Гляди – вон тот на четвертом, второй с того края.
- Отпадает
- Что отпадает?
- Это квартира Марка Яковлевича. А видел ты, между прочим, его жену. Зовут ее Ирина Борисовна, сорок два года. Женаты… черт, были… больше двадцати лет. Это все. В бинокль наблюдала… ревновала даже к столбам, несмотря на его семьдесят пять. А сама между тем…
- Объяснил. Значит, отпадает эта версия. Будем думать… все. Пока.
- Пока.
На этом этот день не закончился. На «боевом посту» снова был Матвеич. Разговаривали почему-то шепотом. Только через минуту я врубился, что гроб уже в театре.
Прошел на сцену. Непривычно пахло хвоей. На задекорированном высоком постаменте стоял закрытый гроб. На заднике большая фотография Марка с траурным углом. Та же фотография, что и в фойе – двадцатилетней давности и в гриме. Другой фотки не нашлось, что ли? Я подошел и лбом уперся в гроб.
- Вот такие дела, старик. Думал я, что из тебя неплохой Лир мог бы получиться, а теперь вот приходится тебе короля Дункана «репетировать». И завтра «премьера»… «Далее – тишина», и пусть история тобой занимается. Прощай старик, я успел тебя полюбить. Завтра от меня слов не жди, потому вот сейчас…
Все! Прощай!
Подходя уже к двери, услышал какое-то шкрябанье в комнате. На всякий случай, тихо ключ в замке провернул и резко открыл дверь. Возле одежного шкафа в длинном пятне лунного света сидел Мортон. Он ничуть не испугался внезапного моего появления, только из темноты сверкнул на меня своими желтыми фарами.
Я включил свет и подошел к нему.
- Ну-с, Мортон, чем мы тут занимаемся? – спросил и тут же заметил, что лаковая поверхность дверцы шкафа очень сильно поцарапана его когтями – Ты чего? Казенное имущество портишь?
Мортон даже ухом не повел. Медленно прошел по комнате, вскочил на кресло и тут же на нем развалился, словно говоря – «я свое дело сделал – твоя очередь».
Я открыл дверцу. Вроде все, как и было. Присел на корточки и заглянул в нижнюю полку.
На нижней полке, в самой глубине, в невзрачном пакете лежал какой-то непонятный предмет. Как только я взял эту тяжеловатую штуку в руки, что-то в нем щелкнуло, и, прорвав пакет, он превратился в «клюшку» вагонной старухи!
Значит, говоришь «Тэлэскопична. Складнивается». Только мистики еще мне не хватало. Я же трезвый… почти. Откуда сия хреновина взялась? Когда въезжал... не помню, не смотрел я в нижнюю полку, мне полок верхних для вещей хватило.
Я стал внимательно ее разглядывать. На первый взгляд, вроде зонта-автомата. В два раза толще только. Из дерева только ручка, дальше еще четыре секции, металл. Скорее всего медь или бронза... а может, латунь – не шарю я в этом.
На самом конце этой увесистой «тросточки» вдруг увидел темно-бурое пятно. Что это такое, даже догадываться нужды не было – кровь. Засохшая кровь? Или все-таки ржавчина? Не этой ли хреновиной Марка?.. И зачем тогда мне подкинули? И эта дурацкая записка? Все к одному. Думать будем завтра. А пока…
Я попробовал ее сложить, как зонтик. Получилось. «Клюшка» снова стала короткой, что-то около сорока сантиметров. Положил ее обратно на нижнюю полку, дверцу плотно прикрыл. Потушил свет, быстро разделся и, скинув покрывало, бухнулся на кровать.
- Все, Мортон, спим. Не вздумай лезть ко мне в постель – удавлю.
5.
Ночью пошел дождь. Крупные капли выстукивали по жестянке за окном барабанную дробь, наполняя и без того неспокойный сон, тревожными ритмами. Когда уже рассвело, дробь сменилась шорохом листвы, автомобильных шин по асфальту, гулкими шагами прохожих.
Я проснулся от ругани водителя остановившегося под окном троллейбуса, у которого соскочила дуга, и он долго ставил ее на место - «Работнички, мать их, не могут ничего до конца доделать, каждый раз приходится искру ловить»… - утром слышимость идеальная.
Кота в комнате не было. Если бы не печальные сегодняшние дела, то еще пару-тройку часов придавил бы. Но надо вставать, доставать единственный темно-синий костюм, рубашку, галстук. Нет, пожалуй, рубашку и галстук не надо. Есть черная безрукавка – пойдет. Хорошо, что после дождя стало намного прохладней, да и теперь небо заклеено серой облачностью, представляю, как в жару в костюме было бы…
В дверь постучали.
- Минуту – подал я голос. Не торопясь, встал, натянул спортивные штаны, подошел и открыл дверь – входите.
Вошел директор театра Геннадий Петрович. А я вдруг подумал, что если бы ему, скажем, пенсне на нос, волосики начесать, то стал бы он отчаянно похож на Булгаковского профессора Преображенского, каким его в фильме Евстигнеев играет. Разве что несколько моложе, но здесь уже время поправит.
- Прошу прощения за ранний визит, простите, что разбудил.
- Ничего, я уже проснулся и думал вставать. Проходите. Стул один. На кресло не советую, кот ночевал.
- Мортон? Надо же... Я-то уже давно на ногах… точнее и не ложился вовсе. Забот с похоронами очень много, венки, музыка… хорошо еще, что город много на себя переложил.
- Я понимаю.
- Павел Михайлович… я, собственно, вот по какому вопросу...
- Извините, я закурю.
- Да-да, конечно…
- Слушаю внимательно.
- Да-да, сейчас… я принес повязку для вас, и если вы вдруг захотите у гроба в карауле…
- Захочу, спасибо. Только
Фружа - это цирк