прошу, на митинге мне слова не давать, не смогу.
- Я понимаю… ну, вот… вот, собственно, и все. - И что-то медлил с уходом.
- Геннадий Петрович, мне кажется, что вы шли ко мне не только для того, чтобы повязку… сказать еще что-то хотели? Или я ошибаюсь?
- Да-да, хотя, простите, нет. Не знаю, может быть после… только…
- Только, что?
- Моей вины…
- Геннадий Петрович, никто вас и ни в чем не обвиняет, с чего вы?
- Как? А как тогда вот это?
Чуть дрожащей рукой протянул мне бумажный комок, до этого зажатый в кулаке. Я развернул, расправил узкую, в восьмую листа, полоску и прочел - «Убийца!!! Убирайся, сволочь, из города. Иначе здесь и похороним!». Знакомые «посылы». Бумага другая, с компьютера на принтере сбацано… остальное, все, тоже самое, слово в слово, даже запятые.
- Откуда это у вас?
- Вчера, вот… в собственном кармане обнаружил. Я понимаю, что мы в театре и…
- Не понял, при чем тут…
- Артисты, понимаете, они… но это безобразная и злая шутка… и непростительная… не понимаю, как так можно…
- Вот и не будем прощать… найдем.
- Да, мы с Марком Яковлевичем не ладили порой, но это работа, я администратор, он творец… но чтобы вот так вот… как так можно?!
- Геннадий Петрович, успокойтесь, на сколько это, действительно возможно, и после похорон завтра, а лучше послезавтра мы с вами посидим, подумаем, что к чему. Нам надо поближе познакомиться. Вопросов у меня к вам много по работе. Договорились? А прокламацию оставьте мне, хорошо?
- Да-да, хорошо… послезавтра. Утром я буду у себя. А панихида будет через два часа, в одиннадцать начало.
- Спасибо, я помню.
Он ушел, а я, уже бреясь, почему-то из «Лира» строчку вспомнил - «бедное, голое двуногое животное»… Относилось ли это к Геннадию Петровичу или же к моей помятой со сна роже, с начинающим сходить синяком, не понял.
В наше время даже режиссеру приходится считать. Правда, арифметика простая. Социологические исследования говорят нам, что количество потенциального театрального зрителя, в зависимости от региона, колеблется от 2 до 3 процентов от общего количества населения. À propos, маловато. В совковое время было от 5 до 7. В городе Никольске, с ближайшими «поселениями», по последней переписи около 250-ти тысяч жителей. По самым радужным меркам, театрального зрителя здесь наберется что-нибудь возле восьми тысяч человек. Зал вмещает 450. При хорошей рекламной раскрутке, спектакль может выдержать до двадцати представлений, т.е. два представления в месяц в течение сезона. Дальше его нужно снимать с репертуара. Для «более-менее» нищего существования, театр должен иметь в репертуаре не менее 20 постановок и каждый год обновлять репертуар на треть. Печальная арифметика. Работа, прямо сказать, на износ. И все имеет тенденцию снашиваться, приходить в негодность. В том числе и театр… металл снашивается, а здесь живые люди…
Смерть Марка - самое громкое убийство в городе за несколько последних лет. В этом городе, как и везде по стране идет передел власти, как и везде, взрываются автомобили, а предприниматель является хорошей мишенью. Но я, честно говоря, не предполагал, что убийство работника театра вызовет такой резонанс, и на прощание со Штрайном придет столько людей. Неприятная мысль, но смерть его, увы, рекламой мне послужит, как ни горька сама эта мысль… да еще при гробе.
Я стою с черной повязкой у гроба, а мимо по сцене, из кулисы в кулису проходят люди. Зрители, поклонники, знакомые и незнакомые. И уже второй час подряд. Десять минут назад, перед тем как встать на эту печальную «вахту», я выходил на крыльцо театра – конец очереди терялся где-то на улице ХХ11-го Партсъезда.
От этой «арифметики» и размышлений меня отвлекает знакомое лицо в очереди пришедших проститься с покойником. Первым моим желание было сейчас же кинуться вслед за уходящим. Он просто обязан получить обратно мой синяк с хорошим «приложением». Не знаю, что меня удержало на месте. Скорее всего, нежелание шумного, скандала с дракой. Вероятно, в лице я здорово переменился. Тут же подошел ко мне кто-то из актеров... кажется, Соколов, и деликатно сменил меня на посту. Я выскочил из театра и долго искал глазами этого ублюдка. Какого… ему здесь-то понадобилось? На меня хотел еще раз глянуть? Ничего, еще увидимся, я такие «штучки» не забываю…
Очередь заметно поубавилась, уже был виден конец. Еще минут тридцать-сорок и все. Я покурил и вернулся на сцену. Пристроился где-то в углу и стал наблюдать. Если вначале на установленных стульях для родственников сидело, кроме вдовы, пять человек, то теперь прибавилось еще трое. К Ирине Борисовне я уже подходил с соболезнованием. Тогда меня неприятно поразило, что скорби на лице этой дамочки, той самой «балконной киски с биноклем» я не обнаружил. Более того, бледность на лице с темными кругами вокруг глаз, оказались лишь тщательным макияжем, меня этим не обманешь. Она, томно протянула мне руку в знак благодарности и так при этом на меня сверкнула глазами… правда, тут же и опустила, что я сразу не поверил ее «вдовьей роли». Я всегда безошибочно угадываю значение такого взгляда. И это рядом с гробом мужа. Стерва. Выходит – «в сорок пять – ягодка опять»? Меня подмывало шепнуть ей на ухо, что «сухофрукты» лишь в компоте употребляю. Сдержался еле.
И вот теперь я решил еще понаблюдать со стороны. Причем не только за вдовой, но за ближайшим к ней окружением. Эти наблюдения наводили на кое-какие мысли, и я их тщательно «записывал на страницах своего сердца»… откуда выскочила цитата, сейчас не вспомню. Точно, шекспировская, из «Гамлета» быть может.
Все три новых родственника оказались молодыми людьми, явно студенческого возраста. Нет, один парился в солдатской гимнастерке, явно «салага». Второй, постарше. И где-то его уже я видел... не помню. А вот девица… в черном закрытом платье и с черной же косынкой сидит низко, чуть не до колен наклонив голову, лица не видно, темненькая…
Сзади у меня над ухом задышали шумно. Я оглянулся. Геннадий Петрович. За эти несколько часов он появлялся тихо то здесь, то там, давая какие-то распоряжения, после которых «мизансцена» непременно менялась. Действительно, неплохой администратор.
- Павел Михайлович, у меня, кажется, появилось предположение, насчет той записки…
- Все потом, Геннадий Петрович. Вы думаете на кого-то из актеров, я тоже, после все обсудим. Теперь же мне скажите, кого из родственников вы знаете здесь?
- Всех. Значит так. Начнем с вдовы. Справа, теща, т.е. ее мать. Далее тесть… Им обоим по шестьдесят пять, вы понимаете, моложе зятя? Далее… две младшие сестры Марка Яковлевича. По другую сторону - двоюродная сестра Ирины Борисовны с мужем, и двое молодых людей это их дети, Максим и Александр. Та девушка, что с краю, это… единственная дочь Марка Яковлевича. Учится в Москве, с ними не живет, приезжает редко. Так вот я и думаю...
- Так сколько же лет Ирине Борисовне?
- Возле сорока трех-четырех… вот так. Соответственно, дочери двадцать один.
- Муж двоюродной сестры… свояк или как там… он кем и где?
- Александр Сергеевич Еремин. Один из первых кооператоров, еще в начале перестройки появился, цеховик. Ну, теперь-то у него, офсетная фабрика, цех стиральных порошков на химкомбинате, еще что, я не знаю… много. На похороны лично мне в руки выдал пять тысяч долларов, без расписки. Но я провел всю сумму, как полагается. Полный отчет по затратам, если потребуется, у меня завтра будет на столе…
- Спасибо вам, Геннадий Петрович.
- Так, похоже, пора заканчивать панихиду и ехать на кладбище. Ваше место в служебной «Волге» театра.
- Я, пожалуй, лучше с артистами в автобусе поеду.
- Понимаю… может так и надо. Да, Ирина Борисовна пригласила вас после кладбища к ней на квартиру. Помянуть Марка Яковлевича.
- Вас пригласила?
- Меня, нет. Не удостоился. Да я бы отказался и сам. Мы уж здесь сами, в театре помянем.
- Тогда и я с вами.
- Павел Михайлович… конечно, дело ваше, но на вашем месте… извините, зарапортовался…
- Я подумаю.
- Подумайте, подумайте… – и зашептал вдруг. – Я догадываюсь, кто записку подкинул… ах, да-да, я помню, помню… потом, конечно, все потом.
Еще один интриган нашелся.
Я напрасно сел в автобус с артистами. Как только я вошел, разговоры все смолкли и вокруг меня, сам собой образовался вакуум. Причем не только физический – спереди, сзади и сбоку свободные места, хотя на последних сиденьях явно было тесно. За всю дорогу до кладбища, только совсем молоденькая актриска - «снегурочка», Женечка Круглова робко, по-ученически, спросила.
- Павел Михайлович, вы уже смотрели мой листочек, я сдала на вахту, как вы
Фружа - это цирк