Богом - это называется молитвой, а когда Бог с тобой - шизофренией? Не находите? Я еще в своем уме. Еще вопросы?
- У меня вопрос. Славка. Вячеслав Соколов… - Соколов. Около сорока, красавец, «герой-любовник» - …у вас уже роли распределены? Если да, то не томите людей.
- Думаете, пора колоться? – в воздухе зазвенело напряжение в пару тысяч вольт. Я не спеша, взял сигарету. Сбоку Николай Лавров щелкнул зажигалкой. – Благодарю. У меня другое предложение. Сейчас мы закончим репетицию, встретимся здесь же на следующий день после похорон, послезавтра. Но… я еще недостаточно хорошо знаю ваши возможности и желания, а потому предлагаю до завтрашнего вечера вам самим… каждому, на листочке, с указанием, естественно, своих имен, сделать свое распределение ролей. Себя, любимого… любимую, не забыть. Листочки можно оставить на вахте. Я просмотрю и тогда…
- Все ясно. Не сомневайтесь, мы напишем… представляю себе - с большой долей сарказма в голосе, выдала Астахова. Встала, грохнула стулом и пошла к дверям. Уже держась за дверную ручку, спросила – Павел Михайлович, так вы теперь у нас будете Главным? «Колитесь».
- Пока только и.о. Управление культуры просило подумать. Что до меня, то скорее «нет», чем «да». Устраивает, Лариса Дмитриевна?
- Слава Аллаху!
- Лариска, кончай хамить! Не будь базарной бабой! – заступился Борис Парфеныч Ежов, пенсионного возраста актер, с солидным брюшком.
- А ты, Боря, вообще помолчал бы. То, что ты писаешь стоя, еще ничего не значит – и хлопнула дверью.
Я не стал комментировать этот демарш. Взглянул на часы. У меня было еще сорок минут свободного времени.
- Свободны. Всем спасибо. До завтрашней панихиды. М-д-а-а…
Почесал большим пальцем затылок, собрал листы пьесы, сунул пачку сигарет в карман и пошел к себе - Пусть между собой хоть передерутся, «что мне Гекуба?».
Марка убили в пятницу. А сегодня, то есть в понедельник, еще до читки трагедии, меня пригласили в городское Управление культуры. Ненавижу я эти казенные учреждения до зубного скрежета. В «управленцы культуры», как правило, попадают после разных «кульков» и «самоделок», обиженные талантом, но с запросами на оный, а потому с большим самомнением и гонором. Как из режиссера-неудачника получается театральный критик, так и здесь. Правда, бывает, что неплохой критик получается из режиссера, знающего театр, а это уже немало...
Делать нечего, пришлось идти – «назвался груздем – сыроежек не сношай». Одним словом, пошел.
Признаюсь на все сто – ошибся. Оказалось, исключение из правил и в Управлениях культуры бывают.
На двери кабинета табличка – Богатова Галина Владимировна.
Встречает меня на пороге кабинета этакая типичная «бизнес-вумэн», в деловом костюме. Очень даже симпатичная мадам, годков за сорок пять… скромно. Высокая без каблуков, не накрашенная, волосы с проседью, все, как говорится, на месте и все свое. Выражает озабоченность. На мой фингал ноль, будто и нет его. И самое главное, на рукаве черная траурная полоска. Потрясла она меня сразу, эта полоска. Я-то до такого не додумался даже.
- Ну, здравствуй, Павел. Проходи, располагайся. Разговор есть. Извини, я сразу «на ты» со всеми. Доверительнее это. А поскольку разговор у нас пойдет доверительный, то… сам понимаешь.
- Попытаюсь, по крайней мере.
- Приношу свои соболезнования. Поклонницей была Марка Яковлевича.
- Это мне вам нужно соболезновать. Я здесь гость и со Штрайном всего только пару раз поговорить пришлось. Но все равно…
- О криминальной стороне этой смерти мы не будем говорить, милиция разберется, что к чему, мы говорить будем о театре.
- И здесь я не советчик вам. Недели еще нет, как приехал.
- Паша… - Галина Владимировна замолчала надолго, а потом -…Паша. Я, кажется, понимаю, что номенклатурные работники вызывают у тебя изжогу. Думаю, что в твоей судьбе они приложили свою лапу, но теперь не время пузыри пускать. Дело есть дело, должен сам понимать. Театр без хозяина, что дом без крыши.
- Вы меня этой «крышей» хотите?.. Сразу говорю, нет.
- Не надо так категорично. Я еще ничего не предложила. Кури, если хочешь, я кондишен включу. Кофе будешь?
- Пожалуй.
- Я ведь к тебе не с бирюльками – достала откуда-то снизу здоровенную пачку журналов «Театр», газет. И на стол это все «добро» бахнула - Вчера, весь свой законный выходной прессу собирала о тебе, за последние десять лет. Включая «желтую» - все скандальные хроники перелопатила. Составила свое мнение. Молодой, талантливый, ищущий, эпотажный, неустроенный бродяга… продолжать?
- Не вижу пока смысла. Я, скорее всего, уезжаю скоро.
- А как же «Макбет»? Неужели и на этот раз откажешься от постановки?
- Так вы и это знаете?
- Знаю. Как знаю и то, что вокруг этой трагедии много всего темного в истории. Три года назад…
- Да, у меня актриса покончила с собой. Что с того? Не из-за роли же.
- Знаю, что она не леди Макбет играла, а всего лишь одну из колдуний. Знаю, что этой трагедии сопутствуют несчастья.
- Я не верю в этот бред.
- Кто знает… но я не о том. Здесь трагедия случилась раньше. Марк Яковлевич знал, что ты хочешь?
- Нет, я сам этого тогда еще не знал.
- Тем более. Видишь. Трагедия произошла до, а значит… да ничего это не значит. Во имя памяти Штрайна ты просто обязан поставить «Макбета». Со своей стороны поддержку гарантирую. Буду ходатайствовать о твоем назначении на пост художественного руководителя театра. И этого хотел Штрайн, он мне звонил в четверг вечером. Хватит, может быть, бегать по стране?
- Нет! Не хочу.
- Не хочешь или боишься?
- Какая разница?
- Слушай меня. Никуда ты не уедешь, пока не поставишь «Макбета». Если захочешь, то и «Биографию». Временем не ограничиваю. Пока назначаешься «временно исполняющим обязанности». Приказ сегодня будет. Я тебя из города не выпущу, понял? Надо будет, губернатору позвоню, кордоны на всех дорогах поставлю. А после премьеры еще поговорим. Давай пить кофе. А лучше, пошли-ка обедать в нашу столовую. Пропуск для тебя заказан постоянный. Денег если нет, в долг кормить будут, после рассчитаемся. Я позвоню Ольге Ивановне, чтобы она аванс тебе выдала. Смотри у меня, я баба цепкая. Еще и женим тебя здесь, по всем статьям захомутаем…
- Я еще не сказал да.
- А мне оно нужно, твое «да»? Мне нужно, чтобы у города оставался хороший театр. И он будет!
Под окном три коротких автомобильных сигнала. Из кабины древней «шестерки» рука, большим пальцем показывает в землю, спускайся, мол. На часах шесть ровно. Точен, как… прогноз погоды на Луне.
- Куда едем?
- А куда хочешь?
- Я никуда не хочу.
- Тогда поехали ко мне. Водку пьешь?
- Теплую? Из мыльницы? Наливай!
- Не спеши. Сейчас затаримся сперва. А потом...
- Работа закончилась на сегодня?
- Я знаешь, как определяю «счастье»? Счастье - это когда утром очень хочется на работу, а вечером очень хочется домой. Я домой хочу. Хоть он и пуст. Год назад маму похоронил. Так что, пока… пуст.
- Ладно, Иваныч, гони. В школе тебя, небось, Чапаем звали?
- А то. И сейчас тоже… горжусь тем, что плавать умею.
- Я на твоем месте, еще усы бы отпустил.
- Не растут, зараза. Так, перья какие-то…
- А чего тебя в ментуру понесло?
- Гены. Еще мой прапрадед был жандармом, стачки всякие разгонял. Ну, и остальные предки тоже…
- Надо же. А я не знаю толком, кто мои деды…
- Тоже, верно, не лыком были прошиты.
- Может быть. Так что ты от меня хочешь узнать?
- Не спеши о деле.
- Дело у нас одно – найти эту сволочь, что Штрайна грохнула. Есть что-нибудь новое?
Возле универсама, на стоянке затормозили.
- Потом. Все. Приехали. Сиди в машине, я
Фружа - это цирк