Над кафе, где пьется допьяна,
Над зеркальным льдом студеного вина,
Над рекою призрачной и старой,
Над моей душой – разлаженной гитарой,
На которой я, взыскуя ласки,
Плачу и бренчу, меняя маски.
Страстный трубадур, и принц, и самозванец
Города распутников и пьяниц…
- Что-то в этом, во всем… Ладно, прохожий-проходимец, мне пора.
- А?..
- Нет. Мне еще нужно курсовую дописать. Не успеваю. Не вздумай меня провожать. Кстати, вон мой трамвай. Побежала. И ты здесь не сиди, отправляйся в свою очередную ночлежку. Тебе тоже есть о чем подумать.
Она чмокнула меня в небритую щеку и убежала.
Скрежетнул на повороте трамвай, на ветвях старого каштана спросонья испуганно пискнула и захлопала крыльями птица, за соседним столиком у меня за спиной раздался звон бокалов…
Я еще долго сидел, глядя на темную воду. В голове моей было также темно и пусто. Действительно, кто я? Кем я себя… гм… мню?
Утопиться что ли? Чтобы не возникали такие непотребные вопросы?
12. «Перед началом»
- С началом вас, Владимир Михайлович.
- Доброе утро, Степановна. Скажите, в цирке так принято, еще до начала представления поздравлять? Не хочется быть белой вороной.
- Так уж и вороной. Вы у нас сокол, можно сказать, боевой. Вона как город наш всколыхнули. Говорили, что уже пять аншлагов?
- Шесть.
- Ну, вот. А то ворона… А с поздравлением-то, может и рановато, но я вас после представления не увижу, сменяюсь скоро, так что…
- Тогда и вас, с началом.
- Дай вам Бог здоровья. А нам не мешало бы контромарочку получить. Уж больно хочется на Пал Палыча посмотреть на арене. Когда еще…
- Да неужели же работники цирка не могут на представления без контромарки?
- Да я ж о внуках пекусь.
- Понятно. Сделаем.
Следующая неделя до начала представлений пролетела как-то уж очень быстро. Я с утра до вечера бегал по городу, заходя во все учреждения подряд с предложением билетов в цирк. «Зарядил борзых» и даже во вторник съездил с «показательным выступлением» в самый дальний район области. Правда, эта поездка особого успеха не имела. Хотя, говорить об этом пока рано – область, думаю, подтянется дней через десять. Вчера же весь день перевешивали афиши на окружное шоссе.
В среду Палыч приглашал на генеральную репетицию «по точкам», но я вежливо отказался, кинув ему очередного «леща», мол «мастера править, только портить». В ответ получил уже ставшую привычной благодушную ругань.
С прошлой пятницы Ирину я видел мельком пару раз, на бегу. У нее, кажется, тоже не возникало желания посетить меня ночью. Так что, «цирковой романчик» будем считать оконченным, тем более что завтра она отбывает на свою институтскую сессию. Пару раз ловил себя на мысли, что она для меня вдруг стала нечто большим. Что тянет меня к ней не просто «игра гормонов», а нечто, чему я в свои почти сорок, к стыду своему, почему-то не могу найти названия. Даже порывался сам отправиться к ней на окраину, чтобы…
Но останавливался с вопросом – «Чтобы что»? Чтобы снова попасть в капкан, лишиться свободы? Нет, только не это! У меня с «чердаком» пока порядок…
Что еще? Да, все это время я старался не попадать на глаза Сергею Львовичу, обходил стороной хоздвор. Что-то мне подсказывало, что от Симоны и уж тем более от «Фружи» желательно держаться пока подальше. Не то чтобы я чего-то боялся, но сильно подозревал, что эти «контакты» не пойдут на пользу моей деятельности - теперь мне нужно иметь совершенно «конкретные» мозги, а всякие фантазии постараться оттянуть как можно дальше. Если нормально пойдут дела, то почему бы и не полюбопытствовать? Как выражаются тины – вполне прикольно.
Я давно не испытываю волнений перед выступлениями. Тем более что сам в них, с некоторых пор, не принимаю участия, я их только организую. Но сегодня я почему-то проснулся с легким мандражом, как в былые годы перед премьерой. И даже сумел станком порезаться, когда брился. Хороший знак – значит «на взводе», в полной боевой готовности.
Расшаркался я со Степановной и прошел в цирк. До представления еще больше восьми часов, но заметно общее оживление - без суеты усердно драится фойе, начинают выставляться буфеты. Михалыч потащил куда-то сразу шесть стульев.
- Михалыч, что в зале приставные будут?
- Привет, тезка. Какие приставные? Не положено, пожарники холку намнут. А вот после представления, банкет в фойе за директорской ложей – это святое. Туда и сиденья пру. Что-то последнее время тебя не видно в цирке.
- Так, Михалыч, наше дело ногами больше работать. Мы же «борзые».
- Ну-ну… вроде получается. Удачи.
- Не знаешь, Палыч у себя?
- Только прошел. Сердитый, ворчит, а у самого глаза… волнуется, старик одним словом. Шутка сказать, десять лет на арену не выходил.
- Мастерство, Михалыч, не пропьешь.
- Бум надеяться.
Я деликатно стукнул в дверь и, не дождавшись ответа, вошел в кабинет директора.
- Доброе утро, господин Джинн.
Палыч стоит перед зеркалом в углу кабинета и что-то поправляет в огромной чалме с пером, в которой утопает его голова. В этой чалме он больше похож на «маленького Мука». Увидев меня через зеркало, сердито хмурит одну бровь и бурчит себе под нос.
- Привет, Волкодав.
- Э… меня что, повысили в должности, Пал Палыч?
- Нужда заставляет. Если бы Ирка не уезжала, я тебя уже давно пинком под зад.
- За что такая немилость?
- Билеты подчистую слил? А куда я «нужников», спрашивается, буду сажать? Еще мэра и губернатора области в свою конуру определю, а остальных шавок?
- Так у вас же сорок мест в ложе.
- А этих… телефон оборвали, паразиты номенклатурные, уже больше шестидесяти.
- А паразиты посидят… вернее, постоят на галерке. Там проход…
Я не успеваю договорить. Палыч оборачивается ко мне и ошарашивает следующим вопросом.
- У Джинна какого цвета слезы?
- А я почем знаю? Не имел удовольствия тереться об лампу.
- Сейчас узнаешь.
Палыч широко растопыривает свои пухлые руки, закидывает голову назад, визжит как недорезанный поросенок, а из его глаз на меня извергаются две струи воды. Я естественно пытаюсь увернуться, но все равно, мне достается, умыл, что называется.
- Что, дворняга помойная, подмочил я твою репутацию? – хохочет Палыч, когда «фонтан слез» иссякает, и уже добавляет печально, - а слезы у Джинна увы, бесцветные. Вот хотел, было, сделать розовую и голубую струю, но тогда от зрителей мне бы досталось, по судам бы затаскали. Зритель пошел такой наглый – плюнешь в рожу, он драться не лезет, он в суд тебя тащит за нанесения морального ущерба, а пристяжные… тьфу ты, присяжные просто будут ржать от радости, будто овса обожрались, если тебе присудят за плевок компенсацию в пару сотен баксов. Ну, да хрен с ними, ничего, утрутся.
Я кое-как привожу себя в порядок, но на светлой штанине все равно остается мокрое пятно. Палыч снимает чалму и, как-то вдруг разом сникнув, садится в свое кресло.
- Пал Палыч, у вас что, личные проблемы?
[justify]- Сынок, я все личное оставляю за проходной. Никого это не должно касаться. А вот тебе сегодня достанется.