Отель Астерион

гигантских, грубо обтёсанных глыб, уходили вглубь и внутрь, теряясь в полумраке подземелья. Кирилл осторожно двигался вперёд, шаги отдавались от стен гулким эхом. В руках он держал блокнот, в котором лихорадочно чертил карту маршрута. Но стоило ему провести одну линию, как стена с глухим скрежетом сдвигалась, превращая коридор в тупик. Все попытки создать ориентиры порождали новый хаос. Коридоры тянулись бесконечной чередой, а каждый поворот — новое гнетущая неопределенность. Единственная путеводная нить — стук собственного сердца в бездушной пустоте подземелья.

Время остановилось. Жизнь неожиданно отхлынула от обессилевшего тела и распалась. Охмелев от злобы на самого себя, в немом крике Кирилл опустился на землю. Страшно было думать, что всё напрасно. Скоро он станет частью Лабиринта, ввинтится в его пустоту, в пыль. Вечное заточение. Вечная ночь. В голове крутились нерадостные мысли, от которых гудела голова, и бессильная досада застряла в сердце.

И тут он услышал дыхание. Тяжёлое дыхание Минотавра. В ушах мерными взмахами закачался глухой шум. Он шёл  отовсюду и ниоткуда. Повеяло жутью. Внутри всё  похолодело. Кирилл замер, вжимаясь в стену.
Существо надвигалось медленно. Это был человек с головой быка, но  голова  его была соткана из чёрного дыма. Чудовище остановилось в нескольких шагах. Оно не нападало. Оно просто смотрело пустыми глазницами, в которых Кирилл увидел отражение собственного безумия. И вдруг Минотавр заговорил:

— Карта бесполезна.

Немое бешенство молотом ударило в голову, перехватило дыхание. В мстительном упоении Кирилл прошептал:

—Тогда я убью тебя и освобожусь!

И стали две тёмные, живые силы, — одна против другой. Ударились друг о друга и отшатнулись. Вздрогнули, загудели стены.

— Да ты герой, смотрю. — Минотавр шумно задышал ноздрями. — Какие же люди, старомодные! Для того чтобы обрести свободу, вам обязательно надо проломить кому-то череп. Хорошо. Забери моё тело! Я не сопротивляюсь. К тому же, из смиренного  агнца  проще  сделать  козла  отпущения. Но, что ты оставишь за собой, уходя? Жестокость? Жестокость — отзвуки проигранного сражения.

— Я оставлю после себя победу!

— И у края пропасти, и на покорённой вершине, в обоих случаях под ногами у тебя — бездна!

 Каменная твердь Лабиринта давила. С мучением и тоской Кирилл посмотрел на Минотавра. Тот стоял, слегка наклонившись вперед, и ждал ответа. Но что-то в его облике изменилось. Глаза! Они были полны преображённой жизненности. И в них Кирилл увидел ту же боль, которую испытывал сам.

— Я вижу, ты в смятении, Минотавр.

— Во мне нет смятения и страха. Я обрёл покой в одиночестве, отсиживаясь там, где давно уже царствует равнодушие. Многое здесь пережито: выцветшие знамена прав человека,  распродажи континентов; всеобщая смута, проклятия прошлого и полное неверие в настоящее. Ваша человеческая жизнь — всего лишь жалкий танец на краю вулкана. Вечно гонимые на заклание народы. Досадно...

Из коридора лабиринта повеяло безнадежной тоской. Направо, налево, дальше и глубже, — висела немая, неподвижная тьма, охваченная сонным оцепенением. Минотавр медленно поднял огромную руку и указал когтистым пальцем на стену в глубине тоннеля.

— Тебе туда. Иди!

— Но почему… почему не показал раньше?

—  Некому было показывать…

Кирилл остался один в тишине, закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Всё вокруг взвихрилось, и в следующую секунду он стоял на вершине зубчатого утёса.

 Переход из полутьмы и тесноты  Лабиринта изумил обилием света и воздуха, широким каскадом разнообразных звуков. Очертания скалистого берега слились в одну длинную полосу,  и только острые макушки сосен чётко рисовались в гранатовом отблеске заката. Загадочно-прекрасным было вечернее небо с двумя ласково мигающими звездочками на востоке. В чернеющей высоте  прозвенел тревожно-быстрый крик испуганных чаек. Внизу кто-то брёл по берегу моря.

— София!

Он вышел совсем на свет, к краю обрыва, и, когда София повернула голову в его сторону, радостно махнул ей рукой.
 
Кирилл проснулся от звука собственно голоса. София тихо посапывала рядом.

— София! — тихо позвал Кирилл. — Это ведь не сон? Это действительно ты?

 София приоткрыла глаза, вопросительно взглянула на Кирилла:

— Конечно, я. Ты забыл закрыть дверь. К тому же  оставаться одной после всего.… Спи! Темно ещё.

Сердце Орлова счастливо замерло. Было так хорошо лежать неподвижно, положив ладонь под голову, видеть близко лицо этой женщины, слушать её торопливый, сбивчивый полушепот. Вот оно, столкновение с необратимостью. Судьба-Владычица  с картой Зеро в кармане упрямо прядёт свои нити…


 
Часть12. Зеркало тумана

Кирилл и София сидели на балконе. Напрягшийся ветер размашисто кидал волны и бил их о стены причала.  Несмолкающий шум волн раскатывался вширь размашисто и вольно.

— Ничего не понимаю, — Орлов провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть липкую паутину сомнений, опутавшую его мысли.— Если остров — самостоятельный психический организм, то на что вообще можно опереться в этой зыбкости?

— А если смысла нет вообще? Что, если смысл — не в конечной точке, не в разгадке, а в самом поиске? Может, это приглашение? Приглашение к созданию смысла самим? Остров даёт нам холст и краски, но картину пишем мы?

— Возможно. Но тогда нам придётся начать всё сначала. С чего начнём?

— Месяц назад профессор передал мне вот это...

Она достала из сумки потрёпанный блокнот в кожаном переплёте. Страницы его пожелтели от времени и соли.

— Что это? — Кирилл подался вперёд.

— Дневник смотрителя маяка! — Она открыла его на случайной странице. Чернила местами расплылись, но текст был читаем. —  Смотритель пишет о «шёпоте земли» и о том, что знаки появляются не только на деревьях, но и на камнях, на песке, на воде. Он назвал их «отпечатками».

Кирилл пробежал глазами по строчкам: «Не ищи их глазами — ищи кожей. Слейся с шумом ветра, с  жаром песка, с холодом камня »

—  Не знаю, что это значит! — Голос его  дрогнул. — Я всю жизнь пытался построить систему координат. А теперь понимаю: некоторые вещи нельзя уложить в формулы и графики. Их можно только пережить.
 
София обняла Кирилла. Прикосновение губ было долгим и обнадёживающим. Орлов почувствовал, как тугой узел страха и неуверенности в груди медленно развязывается, уступая место странному, пьянящему спокойствию.

— Спасибо! За то, что ты здесь. За то, что не даёшь мне сойти с ума или помогаешь сделать это красиво.

— Всегда, пожалуйста, — София  игриво подмигнула. Но за её бравадой Орлов увидел усталость и тревогу от пережитого.

 
Солнце упало за линию горизонта. Где-то в глубине морской дали вспыхнул огонь невидимого маяка. Закачались волны, и узорная пена ринулась к обрывам  зубчатых скал.

— А может быть, и правда там, в пучине,  плещутся нереиды, тритоны, сирены? — вздохнула София.

Кирилл ничего не ответил. В голове бежали вереницей совсем иные мысли: о символах, о будущем, но больше всего о женщине, которая сидела рядом  с ним. Внезапно Орлов осознал, как мало он знает о Софии:

— Расскажи о себе. Настоящую историю. Почему ты здесь?

Некоторое время она молчала, глядя в синеющую даль.

— Жизнь, Кирилл, она ведь глубже всех наших объяснений, теорий. В философии я искала правды о самой себе. Но на самом деле ненавидела тех, кто мне её говорил. Ту правду, которую я знала, но не хотела принять. Моя жизнь превратилась в камеру пыток, в склеп, безвоздушный  и мерзкий, в котором я начала ненавидеть саму себя. Остров для меня — очищение, и в погоне за этими появляющимися и исчезающими знаками я ощущаю жизнь. Настоящую жизнь. Понимаешь?

Кирилл почувствовал, как внутри что-то теплеет — не влечение, а ощущение сродства.  Он не хотел любви, не верил в неё,  не думал, что полюбит вновь, но вот пришла в его жизнь эта женщина, и весь прошлый опыт  оказался бесполезным. Да и что горит лучше на костре чувства, чем собственный сухой цинизм?

Казалось, что вопросов хватило бы на всю ночь, а вот вдруг оборвалась нить, и они не знали, о чём ещё спросить. Не потому,  что исчерпали все,  не потому, что развязали и привели в ясность главный узел своих предположений, гаданий, а потому, что самое важное ускользало в этом качающемся сумраке, как будто спряталось в мерцающих под лунным светом волнах. Ночь сгустилась. Дремотным туманом заволокло  мысли, медленно поплыли они вдаль и стали неуловимы.

Сон Софии был зыбким. Она увидела себя в совершенно незнакомом месте. Тропа вилась среди скал по самому краю обрыва, но настоящей преградой был туман. Он клубился у ног густыми белыми щупальцами, менял плотность: то становился жидким молоком, в котором вязли шаги и звуки, то сгущался до состояния полной непроницаемости.
Но туман не был хаотичным маревом. Он формировал узоры! Вот проступили контуры символов: круги пульсировали, волны бежали рябью по поверхности белёсой субстанции, спирали закручивались в воронки. « Он имитирует меня! Когда я смотрю на него через призму страха или желания, он отвечает языком образов! Это диалог!» — подумала София.

Наконец она вышла на небольшую каменистую площадку у самого обрыва и увидела в центре что-то огромное, блестящее,