Отель Астерион

выкрикнул слово «объяснить», остров ответил ему. Раздался звук, от которого кровь застыла в жилах. Это был треск рвущейся ткани, смешанный со скрежетом металла и глухим ударом камня о камень. Все замерли.
На белоснежной скатерти, прямо посередине стола,  зияла длинная, рваная трещина. Каменная столешница не выдержала напряжения и раскололась пополам.

Профессор, наконец, обернулся. В свете единственной горящей свечи его лицо казалось лицом мертвеца. Странная улыбка почерневших губ перекосила лицо в одну сторону.

— Вот и ответ, — тихо произнёс он в наступившей после удара тишине. — Остров услышал вас.
Он обвел всех взглядом, в котором читалась вековая усталость. — Вы искали истину? Вы спорили о лжи? А теперь спросите себя, что было истиной? То, что вы знали до этого момента? Или то, что происходит сейчас?

Шторм за окном начал стихать так же внезапно, как и начался.
Дождь превратился в мелкую морось. Кирилл первым нарушил гробовую тишину.

— Это... это просто камень. — Несмело, дрожащим голосом, возразил он. — Треснул от перепада температур. От влажности. От старости, чёрт возьми!

Глаза Софии глядели тревожно и враждебно:

— А что, если твои законы, Кирилл, — это самая красивая ложь, которую мы сами себе рассказываем? Самая удобная ложь? Чтобы не сойти с ума от хаоса? — Она протянула руку и провела пальцем по самому краю разлома. На подушечке остался серый след. — Остров не спорил с тобой. Ты задал вопрос. И он дал ответ. Твоя истина... она хрупкая. Она ломается.

Лоран всё это время стоял у окна, глядя на утихающий шторм. Теперь он повернулся. В глазах плескался первобытный ужас вперемешку с экстазом художника, увидевшего конец света и запечатлевшего его в памяти.

— Остров прав, — прошептал Лоран, глядя на Кирилла. — Я всегда это знал. В искусстве нет правил. Есть только отношения. Паузы. То, что между. Астерий был художником! А вы, Кирилл, пытаетесь превратить его картину в чертёж.
 
Профессор медленно прошёл к своему креслу во главе стола и тяжело опустился в него. Теперь это был трон на краю пропасти. Он выглядел постаревшим на сто лет.

— Мы все — еретики в глазах того,  кто верит в единственную правду, — сказал он тихо. — Кирилл верит в научные догмы. София — в правду чувства. Лоран — в правду формы. А остров верит в правду становления.— Он поднял взгляд на Кирилла, и в нём не было ни превосходства, ни насмешки. Только бесконечная усталость. — Наука, Кирилл, даёт власть над материей. Но она бессильна перед сознанием. Перед волей. Перед смыслом. Вы можете расщепить атом, но можете ли расщепить веру? Можете измерить любовь линейкой?

Кирилл открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он посмотрел на Софию, на её руку, испачканную каменной пылью, и понял, что не может. Не может измерить то, что чувствует к ней.
 
Ветер за окном окончательно стих. Наступила звенящая тишина. И в этой тишине все услышали новый звук. Это был не гром, не вой ветра. Это был тихий, мерный стук.

Тук. Тук-тук.

Все замерли.

Тук.

Стук доносился из-за входной двери обеденного зала. Профессор медленно поднялся. Руки его дрожали.

— Все двери заперты, — произнёс он мёртвым голосом. — Персонал... персонал я отпустил ещё три часа назад.

Аргирис медленно направился к двери, растопырив руки, точно нащупывал ими пространство перед собой.

 Тук-тук.

 На один миг взгляд его поймал толчок двери. Он схватился за ручку с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Кто там? — спросил он хрипло.

 Ручка двери начала медленно поворачиваться вниз. Шорох, последовавший за этим, был физически ощутим. Но профессор не отпускал ручку. Он весь побелел от напряжения. И тогда это произошло… Ручка начала поворачиваться сама. В обратную сторону. Медленно, с ужасающим методичным скрипом, словно механизм часов, отсчитывающих последние секунды мира. Профессор больше не сопротивлялся, он просто смотрел, как его собственная рука, повинуясь чему-то могущественному и неодолимому, поднимается, возвращая защёлку в исходное положение.

Щёлк…

Это был звук окончательного приговора.

 — Нет... — Кирилл стиснул зубы и отступил к стене. Его лицо исказилось гримасой чистого, животного ужаса. — Это невозможно! Это игра! Проекция!

— Это реальность, — прошептала София.

Её глаза были широко раскрыты, но она не отводила взгляда от двери. В них не было страха, лишь мрачное, обречённое принятие.
 
Дверь начала медленно открываться, представляя взору не коридор, а сплошную, непроницаемую тьму. Из этой тьмы не доносилось ни звука. Но она двигалась! Поток звуков замер. Сверкающее золото на сводчатом потолке померкло, закачались стены…Тьма просачивалась в комнату тонкой чёрной струйкой, стелилась по полу, обвивала ножки стульев. И наконец, приняла форму безликой головы:

— Вы искали того, кто знает ответы? — голос Тьмы был подобен шелесту тысячи сухих листьев и гулу далёкой подземной реки. — Вы не ошиблись. Я знаю…

 София почувствовала, как холод сковал сердце. Это было хуже любого хаоса. Это был абсолютный порядок! Мёртвый, бездушный порядок. Кирилл же вдруг ощутил странное, противоестественное облегчение. Паника отступила, уступая место ледяному спокойствию. Всё вдруг стало понятно. Всё встало на свои места.

 — Конечно... — прошептал он, и голос его прозвучал в унисон с голосом Тьмы. — Это же так логично. Чтобы был хаос, должен быть и порядок. Чтобы была ересь, должна быть и догма. — Он повернулся к остальным. Глаза были пусты и черны. — Я знаю! Это тень Астерия! Его неизбежная противоположность!

 Безликая голова колыхнулась.

— О, ты начинаешь понимать.

 И в этот момент Аргирис, стоявший ближе всех к двери, сделал шаг навстречу Тьме…

 — Уходи! — прохрипел он. — Ты не имеешь власти здесь! Остров...

— Остров спит, — перебила Тьма безразлично.

 Взгляд безликой головы скользнул по комнате и вновь остановился на Кирилле.

— Ты устал от неопределённости и хочешь ответов. Я дам тебе их все. Кирилл сделал шаг навстречу Тьме.

— Да... — выдохнул он. Его лицо было счастливым, как у паломника, достигшего Мекки.

 И в этот момент София закричала, потому что поняла: истина и ложь наконец-то нашли друг друга. И они были неотличимы. Крик Софии не разорвал тишину — он стал её частью, беззвучным воплем, который услышали лишь древние камни острова. Это был крик не страха, а прозрения. Она смотрела, как Кирилл, её Кирилл, человек, строивший жизнь из кирпичиков логики, делает шаг навстречу бездне.

 Лоран, вдруг очнувшийся от оцепенения, бросился вперёд.

 — Нет!

Художник, чьим оружием всегда были зрение и форма, теперь действовал вслепую, на инстинктах. Он схватил первое, что попалось под руку — тяжёлый серебряный подсвечник со стола — и метнул его в сгустившуюся тьму. Подсвечник пролетел сквозь Тьму, не встретив сопротивления, и с глухим стуком ударился о стену. Он не причинил ей вреда. Он просто не существовал для неё. Но он сделал другое… Удар металла о камень прозвучал как выстрел в гробовой тишине. Это был резкий, чужеродный звук, нарушивший гипнотический ритм происходящего.

Кирилл остановился. Его нога, уже занесённая для шага в вечность, замерла в воздухе. Пустота в глазах на долю секунды сменилась недоумением. И этой доли секунды хватило. София рванулась вперёд. Она врезалась в Кирилла всем телом и сбила его с ног.

 — Выбор сделан, — прошелестел голос отовсюду.
 
 А затем Тьма начала отступать. Она не уходила через дверь — она просто растворилась в воздухе. Дверной проём снова стал просто дверным проёмом, ведущим в пустой коридор. Кирилл лежал на полу. Его дыхание было тяжёлым, судорожным. По щекам катились слёзы. Слёзы человека, который только что отверг идеальную, безупречную пустоту. Он чувствовал одно: тупую, безбрежную тоску отчаяния.

 Лоран сполз по стене на пол и закрыл лицо руками. Его била дрожь. Профессор на трясущихся ногах медленно подошёл к двери и закрыл её.

 — Она ушла? — голос Кирилла был хриплым, надломленным.

 — Она получила свой ответ, — тихо сказала Элена. В её взгляде читалась бесконечная усталость. — Мы все его получили.

 София медленно встала и помогла подняться Кириллу. Он был бледен как смерть и дрожал всем телом. Она обняла его, прижимая к себе, словно пыталась защитить от всего мира. Внезапно Кирилл отстранился и посмотрел ей в глаза.

— Что это было? — прошептал он.

София прижала палец к его губам.

— Не спрашивай! Она посмотрела на профессора, на Лорана, на Элену. — Мы все видели то, что должны были увидеть. Давайте просто забудем об этом?
 
Шторм утих. За окном — всё черно и молчаливо. В смутно-синем небе загорелись частые, крупные и мелкие звезды, а поперек протянулась белесоватая полоса Млечного Пути. Где-то далеко слышался шум прибоя и мирный, убаюкивающий рокот уставшего моря.


 
Часть 11. Лабиринт Минотавра

Вернувшись в свою комтату, не раздеваясь, Кирилл рухнул на кровать. Окутанное небо было темно и молчаливо. Остров спал. Звенели в тишине соловьиные песни. Воздух, промытый грозой, был кристально чист, он пах солью, мокрой землёй и пьянящим ароматом каких-то южных цветов. Но для Кирилла воздух был стерилен. Он не чувствовал ничего, кроме оглушительной пустоты внутри. В памяти вспышками мелькали расколотая столешница, безликая Тьма в дверном проёме и шуршащий голос, говорящий об абсолютном порядке. А на фоне апокалипсического ужаса — спасительное воспоминание — тёплая ладонь Софии в его руке, единственное реальное ощущение в океане безумия.

Сон обрушился внезапно. Не было ни перехода, ни дремоты. И в следующий миг он стоял в сердце Лабиринта!

Воздух был сухим и горячим. Стены, сложенные из