Голые нервы
Бульвары были в некотором смысле выражением давнего желания человечества о перековке мечей на орала. Изначально слово «бульвар» носило сугубо военное значение: так называлась линия крепостных укреплений в городе; на бульварах нередко происходили ожесточенные сражения и кровь текла рекой. Однако с развитием военной техники и созданием всё более совершенного оружия, бульвары потеряли своё значение: их стали сносить, а на этом месте устраивать широкие проспекты с деревьями и аллеями для прогулок горожан.
Первые бульвары появились в Париже и Вене, затем мода на них распространилась по другим европейским городам, достигнув и России. По велению Екатерины II в Москве вместо снесённой стены Белого города был образован бульвар, который долго назывался просто «Бульвар», поскольку иных бульваров не было. Позже он стал называться «Тверским бульваром» по одноимённой улице, пересекавшей его, и быстро сделался любимым местом гуляний высшего света. Несмотря на относительно небольшую протяженность бульвара, московские франты и франтихи часами расхаживали по нему, показывая свои наряды и обсуждая городские сплетни. По обеим сторонам Тверского бульвара были возведены прекрасные особняки многих знатных персон; таким образом, он превратился в парадную улицу древней русской столицы.
Положение изменилось во второй половине XIX века, когда дворянство захирело, а его особняки были сильно потеснены доходными домами, где квартиры сдавались внаём, и различными конторами; тогда же на бульваре были проложены рельсы для конки, что придало ему промышленный вид.
Некая богемная атмосфера, однако, продолжала ощущаться на Тверском бульваре, что объяснялось следующими причинами. Во-первых, к юбилею Пушкина, хотя и с опозданием на год, на Тверском бульваре был поставлен памятник поэту, неизменно притягивающий с тех пор сочинителей и влюблённых. Во-вторых, именно на Тверском бульваре, в одном из домов, Пушкин впервые встретился с Натальей Гончаровой, своей роковой любовью – здесь же, у Никитских ворот, он обвенчался с ней, подписав тем самым смертный приговор себе, но оставив потомкам романическую историю своей трагической любви.
В-третьих, на Тверском бульваре находилась обширная усадьба Ивана Римского-Корсакова, фаворита Екатерины II. Любвеобильная императрица приблизила его, когда ей было под пятьдесят, а ему едва минуло двадцать лет; она была без ума от него, ибо он был необыкновенно красив и, к тому же, бесподобно играл на скрипке и пел серенады. По обычаю екатерининской эпохи, Корсаков был вознесён на самую вершину власти, получив при этом неслыханные богатства, но не сумел удержать привязанность Екатерины: отличаясь ветренным характером, он не был верен своей царственной возлюбленной, так что однажды она застала его в объятиях другой женщины.
Отставленный от высочайшего двора, Корсаков нашёл приют в Москве, вызывая живейшее любопытство москвичей своими амурными похождениями и соответствующим образом жизни. Слухи обо всём этом оказались так сильны, что бывшая усадьба Корсакова на Тверском бульваре и через десятки лет привлекала внимание всяких экстравагантных личностей.
Наконец, на бульваре рос знаменитый на всю Москву черешчатый дуб. Издревле дубы считались священными деревьями: язычники поклонялись и молились им, как божествам. Дуб на Тверском бульваре был посажен вскоре после ухода Наполеона из Москвы и сразу приобрёл магическую славу: говорили, что если прикоснуться к нему, мысленно произнося самое заветное желание, оно обязательно сбудется. Люди скептического склада ума с иронией слушали подобные рассказы, однако любители всего необычного охотно внимали им. Около дуба нередко можно было встретить разных чудаков, пришедших сюда, чтобы под его магической сенью возвестить что-то новое.
***
В воскресенье к дубу на Тверском бульваре спешили гуляющие здесь люди.
– Что случилось? – спрашивали те, кто сидели на скамейках. – Господа, что произошло?
– Посмотрите сами, такого вы больше не увидите, – отвечали им. – Это светопреставление!
Скоро около дуба собралась толпа; в её центре стоял человек странного вида: он был в кальсонах, бурке и папахе, в черных очках и с длинными собачьими когтями, привязанными к пальцам правой руки.
– Тьфу, срам какой! – сплюнул пожилой бородатый купец, стоявший в первых рядах, а молодая дама возле него закрыла рукой лицо своего ребёнка: – Не гляди! Это неприлично! У этого дяди голова болит, он не понимает, что делает.
Купец и дама с ребёнком стали пробиваться назад, на бульвар, а их место тут же было занято новыми любопытными.
Убедившись, что народу собралось достаточно, человек в кальсонах произнёс громовым голосом:
– Я – Вельзевул, или по-другому Лысый Сатана. Да, я лысый, поэтому скрываю лысину папахой, а все остальное должно засвидетельствовать мою принадлежность к адскому племени.
– Великий боже! Господи Иисусе! – ахнули в толпе и многие перекрестились, но никто, однако, не двинулся с места.
– А теперь я прочту вам стихи – мои и моих друзей. Это вам не какая-нибудь пресная чепуховина – это настоящая острая поэзия, пронизывающая до самых поджилок. Посвящается мне и египетской царице Клеопатре, – объявил Вельзевул.
– Кому, кому?! – хмыкнули в толпе, но он уже начал читать:
Горло хрип издаёт:
В нем хрустит злой мороз –
Я в кишках слышу гнёт,
В животе много слез.
В толпе раздались смешки, и чей-то голос иронично произнёс:
– Клеопатра, конечно, была большой грешницей, но всё же не заслужила такого жестокого наказания.
Не обращая внимания на реакцию публики, Вельзевул продолжал:
Человек похож на лампу;
Жизнь – вонючий керосин;
Нет его – и лампа гаснет,
Тьма и копоть, смрад и дым!
В толпе засмеялись уже громче, и Вельзевул повысил голос, чтобы прочесть следующее стихотворение:
В фиолетовой тоге смиренья,
С синим чувством блаженства в груди,
С голубою мечтой возрожденья,
Ты в объятья мои упади!
И зелеными песнями сердца,
Желтым стоном оранжевых глаз,
Поцелуем любви ярко-красным,
Приласкай, как ласкала не раз!
– А что, мне нравится… – сказал кто-то.
– Ну, батенька, вы уж совсем того! – возразили ему.
Вельзевул достал из-под бурки тонкую книжицу, на розовой обложке которой был изображен Демон в плаще, с чёрными крыльями за спиной.
– «Голые нервы», – сказал Вельзевул. – Сборник первых русских декадентов, осмеливающихся печатно называться ими. Здесь вы найдёте «Кровь растерзанного сердца» и «Черви чёрным покрывалом осаждают грудь мою» от настоящего изверга любви, а также «Гимн сифилису» и «Изнасилование трупа» от сыновей больного века… «Изнасилование трупа» – повторил он зловещим заунывным голосом и прочёл:
Рыдали безумные свечи
О трупе прекрасном твоём.
Летели прозрачные речи
О чёрном и белом былом…
И вместо очей твоих ясных
Виднелись воронки одне
И всё о затратах ужасных
Шептало шумовкою мне…
Лиловые губки молчали,
Хранили свой чувственный вид,
Атласные груди упали
И лоб был суров, как гранит…
Развились песочные волны
Твоих беспокойных кудрей,
А руки, как прежде, все полны
Объятий и адских затей.
Лучшая поэзия нашего времени, настоящая поэзия! – торжественно провозгласил он, окончив чтение. – Покупайте: гривенник за книжку!
Кое-кто в толпе полез за кошельком, но к Вельзевулу уже пробирался городовой с человеком в штатском.
[justify]– По какому праву