Гостиница, выстроенная Мамонтовым, привела в изумление жителей Москвы. Толпы их подолгу простаивали перед «Метрополем», рассматривая майоликовые панно на его фасаде, скульптурные фризы, декоративные вазы, изогнутые решётки балконов и огромный стеклянный купол. Главным украшением гостиницы было панно «Принцесса Грёза», – повторенная в керамике картина Михаила Врубеля на сюжет пьесы Эдмона Ростана. Картина была написана по заказу Мамонтова для Нижегородской ярмарки, но плохо принята публикой и, в назидание невеждам, выставлена теперь на всеобщее обозрение на фасаде «Метрополя». Вызывала удивление и надпись под окнами четвёртого этажа – это была цитата из непонятого в России немецкого философа Ницше: «Опять старая история: когда выстроишь дом, поймёшь, что научился кое-чему».
Но если фасад «Метрополя» вызвал разброд во мнениях публики, то его внутреннее устройство привело всех в восхищение. Среди четырёхсот номеров «Метрополя», отделанных в стиле модерн, не было двух одинаковых; каждая дверная ручка была особым произведением искусства. Мебель изготовили русские и европейские мастера, и даже никелированные кровати были сконструированы специально для «Метрополя».
Номера имели горячую воду, ванные и туалетные комнаты; во всех номерах были установлены телефоны и холодильники, наполнявшиеся льдом. Гостиница освещалась электричеством, подъём на этажи осуществлялся лифтами; на первом этаже была специальная почтово-телеграфная контора, а через некоторое время открылся первый в Москве двухзальный синематограф «Театр «Модерн»». Замечателен был также ресторан «Метрополя», здесь стали проводится банкеты, о которых долго говорила Москва: в «Зимнем саду» ресторана ставились столы для сотен гостей и устраивались самые шумные праздники в городе.
Триумф Саввы Мамонтова был омрачён серьёзными финансовыми проблемами, настолько большими, что он попал под суд, а потом был объявлен банкротом. «Метрополь» перешёл в собственность фирмы «Монополь Гейциг», продававшей шампанское в России. «Гейциг» сдал первый и последние этажи под торговые и конторские помещения: среди прочих контор, на шестом этаже разместилась редакция издательства «Скорпион», а рядом – редакция журнала «Весы». Издательство и журнал руководились Поляковым и существовали на его деньги, – таким образом, «Метрополь» превратился в штаб русского декадентства.
***
В комнатушке с полками, книгами, антикварными редкостями и выставками обложек Поляков диктовал секретарю «Скорпиона»:
– Наше книгоиздательство имеет в виду преимущественно художественные произведения, а также область истории литературы и эстетической критики. Желая стать вне существующих литературных партий, оно охотно принимает в число своих изданий всё, где есть поэзия, к какой бы школе ни принадлежал автор, избегая при этом пошлости. Пора дать читателям возможность составить самостоятельное мнение о новых течениях в литературе... Написали? Отдайте верстальщику и поставим на обложку очередных «Весов» как аннотацию издательства… Простите, дела, – сказал он, присаживаясь на стул напротив ожидающей его Исидоры. – Кофе? Чай?
– Отвечу, как ответила бы героиня Островского: «Пила, батюшка, пила! Раз семь уж нынче пила», – улыбаясь, сказала Исидора.
– Значит, вы тоже по делу? А я-то, наивный, надеялся на горячее чувство, как бывало когда-то… – он поцеловал ей руку.
– Вы обвиняете меня в легкомыслии, будучи самым легкомысленным из моих друзей. Ваши серьёзный вид и умные речи могут сбить с толку незнакомцев, но я-то вас хорошо знаю, – возразила Исидора, слегка коснувшись его волос.
– Но вы пришли не за тем, чтобы делать мне сомнительные комплименты, – сказал он. – Выкладывайте начистоту, чего вы хотите?
– Даже обидно: мои чары перестают действовать, – засмеялась она. – Видно, старею…
– Бросьте, вы отлично знаете, что потрясающе выглядите, а уж на сцене неотразимы, –возразил он. – Кстати, где ваш юный воздыхатель?
– Я послала его в Сокольники; там я снимаю дачу и забыла на ней свой любимый зонтик, – сказала Исидора.
– Бедный юноша, вы превратили его в своего слугу, понукаете им и мучаете его. Не боитесь, что он застрелится от отчаяния, написав драматическое предсмертное письмо на десяти страницах? – спросил Поляков.
- Стреляются от недостижимых желаний, а он получил, что хотел. Он не слуга, а паж: он счастлив исполнять мои желания, ему нравятся мои капризы… От счастья не стреляются, – ответила Исидора.
– Вы тонкий психолог, – усмехнулся Поляков. – Ну и какой же тонкий психологический расчёт привёл вас ко мне?
– От вас ничего не скроешь, – несколько принуждённо засмеялась она. – Что же, вот вам голая правда: мне нужны деньги.
– Лично вам? – прищурился Поляков.
– Лично мне я просила бы, будь у нас личные отношения, но я вам не жена и уже не любовница, – с вызовом ответила она. – Лично мне нужно многое: я хотела бы иметь особняк на Спиридоновке, неограниченный кредит в магазинах и шикарный автомобиль. О, автомобиль обязательно: с блестящим кузовом, никелированными фарами и сиденьями из красной кожи! Я ездила бы на нём по Москве в платье амазонки, с развивающимся белым шарфом на шее. Когда-нибудь я непременно куплю автомобиль, но к вам я пришла не за этим: мне нужны деньги на театр.
– Вы собираетесь открыть свой театр? – удивился Поляков.
– Не угадали! Какой из меня директор и режиссёр? – улыбнулась Исидора. – Хотя это было бы в духе времени: у нас ещё нет театров, руководимых женщинами, при том, что женщины играют всё большую роль в обществе… Нет, я не хочу свой театр: я прошу деньги, чтобы вышел наш спектакль у Корша.
– А, вы имеете в виду «Пробуждение весны»? – догадался Поляков. – Как же наслышан: по-моему, у вас там тоже есть роль?
– Да, Ильзы, девушки, которая сбежала из дома, чтобы вести богемную жизнь, – кивнула Исидора. – Но я хлопочу не из-за себя; вернее, не только из-за себя. Этот спектакль взорвёт ханжеские представления о морали, мы просто обязаны его поставить, но Мейерхольд, которого Корш пригласил для постановки, требует от нас, актёров, чего-то невозможного: всё твердит о какой-то биомеханике – игре с плоскостями тела, развитии электрической реакции, биохимических этюдах. Он хочет превратить нас в живых манекенов, винтиков режиссёрской машины, – это невозможно выдержать. Репетиции проходят нервно, Мейерхольд рвёт на себе волосы; однажды вовсе уехал в Петербург, никого не предупредив… Корш считает, что с этим надо заканчивать, и поэтому не желает тратить деньги на декорации и прочее; спектакль под угрозой срыва.
– Бедная Исидора, как вы разгорячились: редко удаётся видеть вас такой, – с усмешкой сказал Поляков. – Пожалуй, я дам вам деньги, и не потому, что вы тронули меня своей пламенной речью и неотразимым внешним видом. У нас высокая миссия: мы – передовой отряд человечества, мы создаём новое искусство. Вы ощущаете своё мессианство?
– Никогда не поймёшь – шутите вы или говорите серьёзно, – с досадой ответила она.
– Следуя славной традиции греческих киников, я шучу и говорю серьёзно одновременно, – сказал Поляков.
В дверь постучали, вошёл секретарь.
– Сергей Александрович, у нас неприятность, – растерянно произнёс он.
– Вот так всегда – то одно, то другое! – всплеснул руками Поляков. – Что ещё случилось?
– В ресторане поссорились Бальмонт и Балтрушайтис; посетители недовольны, метрдотель грозится вызвать полицию, – сообщил секретарь.
– Как дети малые, ей-богу! Придётся идти улаживать… Бог мой, как хорошо было бы быть никому не нужным – это лучшее состояние человека, – Поляков поднялся со стула. – Вы позволите вас проводить? – обратился он к Исидоре.
***
В ресторане Поляков сразу увидел Бальмонта, который выделялся среди прочих посетителей своей огненной шевелюрой, орхидеей в петлице и громовым голосом.
– Ну-с, милостивые господа! – кричал он. – Значит, мы недостойны вашего внимания?! Очень хорошо! Да, мы декаденты – подвергайте нас остракизму, презирайте нас, но этим вы лишь покажете свою убогость!
– Говорю вам, я вызову полицию, – дёргал его за рукав метрдотель. – У нас приличное заведение.
Бальмонт резко повернулся к нему:
– Ты русский?
– Русский, – ответил метрдотель, – но почему вы обращаетесь ко мне…
– Он русский! Слышите ли! Он – русский! – закричал Бальмонт. – Дай-ка я тебя поцелую, душа моя!..
– Юргис, что случилось? – спросил Поляков у Балрушайтиса, который сидел за столом, подперев голову рукой.
– Хорошо, что ты пришёл, Серёжа, – сказал Балтрушайтис с заметным литовским акцентом. – Нас хотят забрать в полицию…
– За что? Что вы наделали? – продолжал спрашивать Поляков, в то время, как Бальмонт обнимался с отбивающимся от него метрдотелем.
– Да ничего особенного: видишь ли, сначала мы заспорили о поэзии, и я зачем-то сказал, что как поэт он велик, но его деланная надменность, вечный театр в жизни просто непереносимы, – виновато объяснял Балтрушайтис. – Не надо было это говорить, но согласись, что от него исходят какие-то отталкивающие психические токи.
[justify]– Это так, – кивнул Поляков и, оглянувшись