– Я сто раз им объяснял, бесполезно! – ответил он. – Но не волнуйтесь, я с вами: если надо будет, дойду до самого градоначальника, – он подхватил свою шляпу и попрощался с Вероникой и Анатолием: – Прощайте, господа, рад был возобновить знакомство!
– Пошли и мы, – сказал Анатолий. – Незабываемая ночь.
– Так и нечего ворчать! – отрезала она.
Наряду с ними последним из уходивших гостей оказался Мережковский.
– Вы что-то потеряли, Дмитрий Сергеевич? – спросила Лидия.
– Не могу найти свою шляпу, – ответил он. – Прекрасная дорогая шляпа – неужели полиция утащила?
– Да вот же она валяется за сундуком, – показала Лидия. – Её просто случайно свалили.
– Славу богу, – сказал Мережковский, – а то я хотел было написать открытое письмо министру внутренних дел: зачем, де, полиция ворует шляпы?..
Храм премудрости
Поместье «Знаменское» впервые упоминалось в XVII веке, когда здешние земли были пожалованы одному московскому дворянину. Места были хорошие: на высоком берегу Москвы-реки рос густой лес; на низком берегу простирались пойменные луга, где издревле выращивали свёклу, капусту, морковь, огурцы и прочие овощи, пользующиеся спросом не только в Москве, но и в других городах. Вокруг были поля, засеянные рожью, ячменём и просом; поместье приносило неплохие доходы. Впрочем, главные из них получались благодаря монаршей милости: подлинный расцвет «Знаменское» пережило во второй половине XVIII века, когда принадлежало завоевавшему Крым генералу Василию Долгорукову, каковое завоевание послужило к вящей славе матушки-императрицы Екатерины и было щедро вознаграждено ею. В «Знаменском» был построен господский каменный дом со службами и разбит обширный парк с аллеями, скульптурами и прудами. Тут же была круглая беседка с колоннами, названная, не без претензии на остроумие: «Храм Софии, сиречь премудрости, а такоже приятных бесед», как гласила надпись под её крышей.
При потомках генерала усадьба пришла в запустение и была продана за долги, после чего несколько раз переходила из рук в руки, пока не была куплена богатым промышленником Поляковым, перестроившим её в свою дачу. Крупный текстильщик, совладелец одной из крупнейших подмосковных мануфактур, он был наделен самобытным умом и тонкой иронией. Старообразный, хотя ещё далеко не старый, сутулый, с наружностью не то Сократа, не то Достоевского – он был математиком по образованию, энциклопедистом по знаниям, владел пятнадцатью языками (в том числе норвежским, турецким, персидским, арабским и древнееврейским).
Его звали «гений без точки приложения», – он мог дельно и глубоко говорить по любому вопросу, от богословия до филологии и математики, высказывал всегда что-то оригинальное. Жизнь Поляков вёл бурную, тем более что средства позволяли ему это с большой легкостью.
***
Летом в «Знаменское» к Полякову приехали гости: двоюродный племянник Анатолий со своей девушкой Вероникой, актриса Исидора, близкая приятельница Полякова, со своим молодым воздыхателем Сашей, и профессор Арнаутский, с которым Поляков любил беседовать о всяких умных вещах.
После сытного обеда в доме все они перешли в «Храм Софии, сиречь премудрости», где был накрыт стол со сладостями и самоваром. На столе горела керосиновая лампа, а чтобы не налетели комары, «Храм» был обтянут пологом из кисеи.
В воздухе разносился медовый запах цветущих лип, где-то в кустах пели запоздалые соловьи.
– Хорошо! – сказал Поляков, блаженно потягиваясь в кресле. – Природа приятна не сама по себе, а если приспособить её к человеческим потребностям.
– Мы тут, как в коконе, – с неудовольствием заметила Вероника. – Можно было бы снять кисею и выключить лампу; вечер такой светлый, что читать можно.
– Комары всё равно налетят, – лениво заметил Анатолий. – Пришлось бы спасаться бегством в дом.
– Вечно ты всё приземляешь, никакой у тебя романтики, – отозвалась Вероника.
– А мне нравится: мы в этой беседке как бы отделены от окружающего мира, – сказала Исидора. – Здесь наш мир, светлый и удобный, а там другой – чужой и тёмный.
Наступила пауза.
– Почему чай никто не пьёт? – спросил Поляков. – У меня отличный китайский чай. Налить кому-нибудь?
– Я выпью, пожалуй, – согласился Арнаутский.
– Красивые здесь места: хотелось бы пройтись по ним при свете дня, – сказала Исидора. – Русские пейзажи великолепны; кто-то из поэтов-классиков писал, что в русском пейзаже нет ничего, что будоражит воображение, – ни гор, ни водопадов, ни бурного моря, – лишь трогательная простота с неброскими красками.
– Сказки, сказки, сказки… – насмешливо протянул Поляков. – Да вы и сами им не верите, только хотите произвести впечатление умной женщины, разбирающейся в искусстве и философии.
– Ка вы неделикатны, – сморщилась Исидора.
– Да, неделикатен, – согласился Поляков, – зато правдив. Русские пейзажи, говорите вы? На картинах они выглядят хорошо, но попробуйте, например, зайти в лес, который стал натурой для многих из них, – вам придётся продираться через кусты и траву под полчищами кровожадных комаров. Попробуйте пройтись по русскому полю в невыносимый летний зной и опять-таки под атаками кровожадных оводов и слепней; попробуйте пройтись по полям осенью в беспролазную грязь или зимой по колено в снегу, в леденящий холод – и ваше восхищение русскими пейзажами быстро пройдёт. А если вы, к тому же, вглядитесь в истинную жизнь деревни, – деревню, ведь, часто изображают пейзажисты, – вы ужаснётесь тому, что там происходит.
– Это верно, – кивнул Арнаутский. – После университета я два года служил управляющим у одного передового помещика. Он старался внедрить новую технику в своём хозяйстве; заботился и о крестьянах: сдавал им землю в аренду за бесценок, организовал курсы по правильному землепользованию, построил больницу и школу. Вы думаете, жизнь крестьян улучшилась? Нисколько! Меня всегда поражало, как люди выживают в таких нечеловеческих условиях. Холод, хронический голод, летом – непосильная работа... При этом ещё и чисто русские черты характера: лучше голодать и побираться, чем проявить инициативу и попробовать что-то новое на практике, – и, конечно, надежда на «авось». Казалось бы, если в России каждый четвёртый год – неурожайный, – а бывает и чаще! – то запаситесь едой впрок: у вас есть огороды, сады; есть лес с грибами и ягодами. Нет, запас делается на одну зиму, в лучшем случае, а опыта прошлых голодных лет будто не существует. Отсюда и понятие голода как неизбежности, божьей воли; отсюда и такое, скажем, отношение к детям (сам слышал): « Как мальчонка? – Да, слава богу, до зимы помер, кормить не пришлось»… Не говорю уже о полном невежестве и тупом слепом раболепии: абсолютное непонимание, что такое «закон», кто кому подчиняется и кого надо слушаться. Ну и, конечно, пьянство – пьянство-пьянство-пьянство... Я выдержал два года, а потом уехал в город и занялся наукой; да и помещика моего надолго не хватило – вскоре он передал дела другому управляющему и тоже поселился в городе.
– Вот вам, дорогая актриса, настоящая русская деревня, – обратился Поляков к Исидоре. – Пьянство, голод, грязь; куча больных ребятишек, из которых едва ли треть доживает до зрелости. О женщинах и речи нет – самые убогие и забитые существа на свете. Некрасовская «русская женщина» – исключение из правила, да и та страдалица.
– Вы пессимисты и циники, – Исидора сладко потянулась, заломив руки. – А мне нравится смотреть на жизнь с хорошей стороны; я – оптимистка.
– Вы чудо! – воскликнул Саша, с восторгом глядя на неё.
– Сразу виден влюблённый, – усмехнулся Поляков и прочёл на память:
Узнают коней ретивых
По их выжженным таврам;
Узнают парфян кичливых
По высоким клобукам;
Я любовников счастливых
Узнаю по их глазам:
В них сияет пламень томный –
Наслаждений знак нескромный.
– Если бы «любовник счастливый»… – вздохнул Саша.
– Не отчаивайтесь: не камни – женские сердца, как говорил Лопе де Вега. Любой собаке надоедает сидеть на сене – это я от себя добавлю, – сказал Поляков.
– Всё-то вы знаете про женские сердца! – Исидора с обворожительной улыбкой дотронулась до своей груди.
***
– Но мы не закончили разговор о России, – сказала Вероника, недовольная тем, что всё внимание обращено на Исидору. – Как быть? Что делать? Нужна социальная революция?
– Отчаянная революционерка, – пробормотал Анатолий. – Ты случайно пару бомб не захватила, чтобы грохнуть какого-нибудь губернатора?
[justify]– Отстань! – отмахнулась от него Вероника. – Я серьёзно, сейчас многие так считают. В нашем