Во всех углах жилья, в проходах, за дверьми
Стоят чудовища, незримые людьми:
Болезни, ужасы и думы тех, кто прежде
Жил в этих комнатах и верил здесь надежде.
В потёмках, в комнатах, безмолвных с давних пор,
Они выходят все из мрака и из нор.
Блуждают, властные, какой-то ратью мстящей,
Мечтами давних лет холодный сон томят
И в губы спящего вдыхают мёртвый яд
– Ура второму королю поэтов! – закричали в комнате. – Блок и Брюсов – гении символизма!
– Вряд ли Брюсову понравится, что его назвали вторым, – усмехнулся Чулков. – Но вот и хозяйка дома: она любит преподнести что-то новенькое.
***
Лидия вышла на середину комнаты.
– У меня сюрприз для вас, – сказала она. – У нас в гостях молодая поэтесса, которая, без сомнения, является восходящей звездой нашей поэзии. Запомните её имя, господа, – перед вами Анна Ахматова!
Хрупкая девушка, с волосами, зачёсанными на прямой пробор и большими глазами, вышла на середину комнаты и, смущаясь, прочла:
Сжала тебя золотистым овалом
Узкая, старая рама.
Негр за тобой с голубым опахалом,
Стройная белая дама.
Тонки по-девичьи нежные плечи,
Смотришь надменно-упрямо;
Тускло мерцают высокие свечи,
Словно в преддверии храма.
Возле на бронзовом столике цитра,
Роза в гранёном бокале…
В чьих это пальцах дрожала палитра,
В этом торжественном зале?
И для кого эти жуткие губы
Стали смертельной отравой?
Негр за тобою, нарядный и грубый,
Смотрит лукаво.
Окончив чтение, она робко взглянула на Вячеслава Иванова. Он с суровым лицом сидел у стола, но под её взглядом нехотя встал и равнодушно-иронично произнёс:
– Какой густой романтизм… При этом, явный недостаток метафор, своеобразный ритм и неожиданное отношение к рифме, вряд ли оправданные сущностью стихотворения. Если добавить к этому мировосприятие, окрашенное тонами уныния и безысходной тоски, ощущение остаётся безотрадное.
Все посмотрели на поэтессу.
– Но вы же говорили, вы же… – выдавила она и, не выдержав, заплакала и выскочила на балкон: – Сам же хвалил, а теперь разругал! Предатель… – слышала Вероника её всхлипывания.
– Вперёд рвётся наш великий старец Фёдор Кузьмич, – сказала Лидия, чтобы заполнить неловкую паузу. – Вы понимаете, конечно, что старцем я его назвала любовно, а то что он великий – несомненно. Как поэт, он может дышать только в своей атмосфере, но стихи его кристаллизуются сами, он их не строит…
– Фёдор Сологуб, – шептал Чулков. – Его новый роман уже читают в Москве? В Петербурге – нарасхват! Называется «Мелкий бес» – об учителе-садисте. Садизм, зависть и предельный эгоизм довели главного героя до полного бреда и потери реальности… Сильная вещь!
На середину вышел человек средних лет, совершенно лысый, с бородкой и в пенсне. Сняв его, он прочёл, близоруко прищурившись, но с улыбкой в глазах:
Что звенит?
Что манит?
Ширь и высь моя!
В час дремотный перезвон
Чьих-то близких мне имен
Слышу я.
В сочетаньи вещих слов,
В сочетаньи гулких слав,
В хрупкий шорох ломких трав,
В радость розовых кустов
Льётся имя «Вячеслав».
Иванов побледнел:
– Это какой-то магический заговор? Я чувствую нехорошую ауру, сгущающуюся вокруг меня.
– Успокойся, никакого заговора! Просто анаграмматические игры с различными разгадками твоего имени, – засмеялся Сологуб.
– Ты сел в галошу, мой милый, – засмеялась и Лидия, обращаясь к Иванову. – Что ты так встревожился? Сядь и попей воды…
***
– Развеселим Иванова? – услышал Анатолий голос Дон Кихота. – Изобразим слона.
Дон Кихот и ещё какой-то человек, стоявший рядом с ним, достали серое одеяло из сундука и накинули на себя: Дон Кихот стал передними ногами и хоботом слона, а второй человек – задними ногами. Кто-то заиграл марш на гитаре, остальные принялись исполнять его на губах. Под общий смех слон прошёлся по комнате в тесноте людей и мебели; на лице Иванова промелькнула слабая улыбка.
– Это ещё что! – сказал усатый молодой человек, с большими залысинами на лбу. – Не хотите ли посмотреть, что умеет моя жена?
– Андрей Белый – тот самый, в которого влюблена жена Блока, – прошептал Чулков. – Блок терпеть не может находиться рядом с ним, – видите, уже исчез…
– Ася, давай! – попросил Белый.
Его жена сняла с волос закрученную в несколько раз резинку и надела её на ноги, прижав юбку. Затем легким движением вскинула ноги, опираясь на руки: получилась фигура, напоминающая вазу. Белый подал жене зажжённую сигарету, и Ася простояла до тех пор, пока курила.
– Браво! Браво! Браво! – закричали собравшиеся, а Белый крепко обнял и поцеловал жену.
– Я тоже так могу! – в комнату вбежала с балкона юная поэтесса Ахматова, находившаяся в крайнем нервном возбуждении. – Смотрите! – крикнула она, обращаясь более всего к Иванову.
Она вертикально положила на ковёр коробок спичек, наполовину вытащив одну из них; потом, перегнувшись назад до самого пола, схватила эту спичку зубами.
– Вам бы в цирке выступать, дитя моё, – сказала Лидия под восторженные крики гостей, а Иванов впервые за весь вечер улыбнулся по-настоящему.
– Ну, сейчас начнётся веселье, – Чулков довольно потёр руки. – Пошли к столу с закусками и винами, пока там всё не расхватали…
В комнате раздавались шум, смех, игра на гитаре; группы гостей образовывались и распадались, время от времени кто-нибудь громко читал стихи. Мимо Вероники, Анатолия и Чулкова быстро прошёл Брюсов, которого преследовала какая-то дама.
– Нет, нет! – говорил он. – Я не расположен… Во всяком случае, не сейчас…
– Умоляю вас! – пыталась задержать его дама. – Мой муж на всё согласен…
– Что между ними происходит? – спросила Вероника.
– Ты задаешь нескромные вопросы, – заметил Анатолий.
– Ответ будет ещё более нескромным, – улыбнулся Чулков. – Это писательница Надежда Санжарь: она ходит по великим людям за зародышем – хочет иметь солнечного сына от гения. Но каждый раз обсуждает с мужем, достаточно ли данное лицо гений и порядочный человек. Безуспешно ходила к Иванову, теперь взялась за Брюсова.
– Чего ты смеёшься? – толкнула Вероника Анатолия. – Вполне естественное женское желание – иметь солнечного сына…
Из передней донеслись настойчивые звонки в дверь.
– Как нетерпеливы наши новые гости, – сказала Лидия. – Пойду открою, а не то останемся без двери.
Через минуту она с растерянным лицом вернулась в комнату в сопровождении полиции:
– Господа, к нам пришли с обыском! – сообщила она. – Кто-то донёс полиции, что у нас тут штаб анархизма.
– Это по мою душу, – помрачнел Чулков. – Меня уже забирали в охранное отделение; я объяснил им, что мистический анархизм не предполагает активной политической борьбы, а тем более, террористических актов, но, видимо, мне не поверили.
– Может, вам незаметно удалиться? – сказала Вероника.
– Поздно, наверняка все выходы оцеплены… Будь что будет! – махнул рукой Чулков.
…Обыск длился несколько часов; утомившиеся гости дремали в гостиной. Закончилось всё тем, что полиция унесла с собой груду каких-то бумаг и увела рыдающую Елену Оттобальдовну – её приняли за главную анархистку из-за стриженых волос и широких коротких шаровар.
[justify]–