– Нет у меня документов! Разве вы не видите: я – Сатана! – нахально ответил Вельзевул.
– Это Емельянов-Коханский, – шепнул городовому человек в штатском. – Служит агентом похоронного бюро, а раньше был кассиром на бегах… Вы ведь печатаетесь в бульварных газетах? – обратился он к Вельзевулу. – И всё под разными псевдонимами: у вас их больше тридцати, кажется…
– Толпа, толпа! Тебе не понять поэта, – гордо сказал Вельзевул.
– Извольте пройти в участок, – взял его под локоть городовой. – А вы, господа, расходитесь: не положено собираться, порядок нарушать, – приказал он собравшимся.
Вельзевула увели, толпа разошлась.
– Жалко, не удалось «Голые нервы» купить, – сказала Вероника, находившаяся здесь вместе с Анатолием.
– Не велика потеря, – усмехнулся он.
– Что ты понимаешь! – возмутилась она.
– Давай возьмём сельтерской, пить очень хочется, – не обращая внимания на её слова, сказал Анатолий.
Они купили воду в киоске и сели на скамейку. Беспощадно светило солнце, жидкая тень от лип не давала прохлады; мимо прогромыхала конка с унылыми, изнывающими от духоты пассажирами.
– Вот бы покрасить лошадей в разные цвета, – сказала Вероника. – В красно-сине-зеленый, жёлтый и фиолетовый.
– Кто же тебе разрешит? – усмехнулся Анатолий. – Обыватели подымут такой вой…
– Хм, обыватели! – фыркнула Вероника. – Сами живут скучной безобразной жизнью и хотят, чтобы все так жили!
Анатолий пожал плечами.
– Жарко, – сказал он через минуту, – Лето только начинается, а жарко… Поехать бы за город, на природу, на свежий воздух… Мой двоюродный дядя купил дачу под Москвой, приглашает меня, – поедем?
– Твой дядя самых честных правил? – улыбнулась Вероника.
– К нему это не относится: он немного мизантроп, – это у нас семейное, – но не сторонится людей, любит развлечения и всякие новшества. Ты бы ему понравилась: поедем? – посмотрел он на Веронику.
– Там видно будет, я хотела съездить ещё кое-куда… – неопределенно ответила она. – Подойдём к дубу, я загадаю желание.
Башня Иванова
При Екатерине II в Петербурге были произведены большие работы, дабы придать городу величавый имперский вид. В числе прочих были проложены две новые улицы: Офицерская и Садовая. Вторая из них была названа по Таврическому саду, раскинувшемуся неподалёку, и вскоре получила название Таврической. Первая же была названа в связи с тем, что здесь квартировали офицеры лейб-гвардии Кавалергардского полка. Этот полк был создан не для войны, а для торжественных церемоний при императорском дворце; в кавалергарды набирали красавцев высокого роста, которые в своих роскошных мундирах, ботфортах и касках производили неотразимое впечатление на петербургских и не только петербургских женщин. В самой улице, где располагался кавалергардский полк, витал некий дух амурности, неразрывно связанный, как известно, с куртуазной литературой, покровительствуемой Аполлоном. Многие кавалергарды сами отдавали ему дань, сочиняя любовные вирши, другие нанимали для этого записных поэтов.
Офицерская улица сделалась, таким образом, своеобразным центром искусств, и ничуть не утратила этой роли при переименовании её в Тверскую улицу в XIX веке. Когда Россия вступила в эпоху капитализма, и Петербург начали, подобно Москве и другим городам, застраивать доходными домами, именно на Тверской улице поселились служители муз. В одном из таких домов, на пересечении с Таврической улицей, снял квартиру поэт Вячеслав Иванов со своей женой Лидией Зиновьевой. До этого они вели скандальную жизнь в Европе, поскольку оба состояли в законных браках и имели детей, но несмотря на это, решились жить вместе.
Впрочем, это вполне соответствовало их необычным характерам: достаточно сказать, что Вячеслав Иванов был одновременно горячим поклонником Ницше и христианства, а в молодости столь же горячо увлекался революционными идеями и даже хотел примкнуть к народникам-террористам. Лидия также была увлечена революцией: в её петербургском доме хранилась нелегальная литература и устраивались конспиративные встречи. Наряду с этим она всерьёз занималась литературой, мечтая написать книгу в стиле дерзкого реализма, чтобы эта книга, как говорила Лидия, «подхватила читателя волною тончайшего, как кружевная пена, и меткого, как имманентная правда жизни, искусства». Такую книгу ей действительно удалось написать: она называлась «Трагический зверинец» и получила признание богемной публики, – однако больше Лидия прославилась своей повестью «Тридцать три урода». Это было первое в русской литературе лесбийское произведение; его издание вызвало потрясающий скандал, весь тираж был арестован.
В доме на пересечении Тверской и Таврической улиц Вячеслав Иванов и Лидия сняли квартиру в башне на углу этого дома. Здесь, в большой мансарде, был устроен литературно-художественный салон, в котором собирались, – а порой и жили, – самые известные декаденты и примыкающие к ним деятели культуры. По общему мнению, в башне Иванова царила особая атмосфера, вызывающая вспышки экстатического вдохновения и порождающая непревзойдённые творения искусства.
***
– Проходите, проходите! Рада вас видеть, – говорила Лидия, встречая в своей мансарде Веронику и Анатолия. – Давно вы из Парижа?
– Мы не были в Париже; мы приехали из Москвы, – ответил Анатолий, с удивлением глядя на странное одеяние Лидии – просторную тогу, скреплённую на шее золотой цепью и брошью с непонятными знаками.
– Да, да, мы нарочно приехали из Москвы, чтобы побывать у вас! – подхватила Вероника. – Ваш салон стал Меккой для всех любителей передового искусства.
– Ах, Париж, Париж! – вздохнула Лидия. – Как я вам понимаю, чудесный город: мы с Вячеславом были счастливы там…
– Но мы не были в Париже, – снова возразил Анатолий.
– У нас хоть и не Париж, но тоже есть чем гордиться, – не слушая его, продолжала Лидия. – Надеюсь, вы сами в этом убедитесь… Проходите, располагайтесь, а если останетесь на ночь, выберете себе место, где пожелаете – у нас всё просто, без церемоний… Проходите, проходите, рада вас видеть, – обращалась она в следующий миг к другим гостям, забыв о Веронике и Анатолии.
– Ты хорошо её знаешь? – спросил Анатолий у Вероники, когда они шли во внутренние комнаты.
– Совсем не знаю, – сказала Вероника, – но многое слышала.
– Значит, и она тебя не знает? В самом деле, здесь всё просто! – засмеялся Анатолий.
– Люди здесь живут иными интересами, чем все прочие, – ответила Вероника. – Это особенные люди, ты сам в этом убедишься…
– Ба, знакомые все лица! – остановил их человек в чёрной накидке и широкополой шляпе. – Мы встречались в Москве; помните меня? Я Григорий Чулков.
– Ну, конечно, помним. Вы читали стихи в нашем кружке, они были великолепны, – ответила Вероника. – Но как вы оказались в Петербурге?
– В Москве я писал не только стихи, но и критические обзоры современной литературы. В результате, на меня ополчилось всё московское литературное сообщество, вот я и перебрался в Петербург, – сказал Чулков с презрительной гримасой. – В отличие от косной самовлюблённой Москвы, тут не возбраняется индивидуальность, даже если она бросает вызов принятым канонам. Я, например, разработал мистический анархизм; с политическим анархизмом он не имеет ничего общего, но позволяет понять глубинные, ранее непостижимые основы конфликта личности и власти. В Москве меня осмеяли, а в Петербурге приняли «на ура», – а уж хозяева здешней квартиры вовсе лишены каких-либо предрассудков… Вы впервые в «башне Иванова»? Вам необыкновенно повезло: вы попали в общество провидцев и гениев; вы станете свидетелями подлинного творческого экстаза. Я буду вашим проводником, Вергилием.
– Значит, мы в аду? – ухмыльнулся Анатолий.
– Скорее, в чистилище, – возразил Чулков. – Прошу следовать за мной; сегодня как никогда много гостей и будет масса интересного…
Вслед за ним Вероника и Анатолий вошли в большую комнату, служившую гостиной. На полу были небрежно расстелены прекрасные персидские ковры, на которых расположились одетые в персидском же стиле женщины и мужчины. Другие гости сидели на креслах, но тоже были необычно одеты: один из них, с густой чёрной бородой, был в чалме из желто-оранжевого вельвета и ярко-синей накидке, напоминающей одеяние ветхозаветных пророков, как их изображают в иллюстрациях к Библии. Сидевшая рядом полная, коротко остриженная женщина была в узкой чёрной кофточке, широких коротких шароварах, красных в чёрную полоску, и в красных чулках.
Увидев Чулкова, она подошла к нему и спросила густым басом:
– Куда вы пропали, Григорий? У меня есть вопросы, на которые вы должны ответить.
[justify]– Разрешите представить: Елена Оттобальдовна Кириенко‑Волошина, мать нашего известного поэта Максимилиана Волошина и горячая приверженица мистического анархизма, – представил её