– Вероника и Анатолий, – ответила Вероника.
– Счастлива познакомиться, – рассеянно сказала Елена Оттобальдовна и продолжила, обращаясь к Чулкову. – Так вот, у меня есть вопросы…
– А мою брошюру вы прочитали? – перебил её Чулков. – Вижу, что нет; нате, возьмите, – он вытащил из-под своей накидки тонкую книжицу. – В ней вы найдёте ответы на все вопросы.
– О, благодарю вас, Григорий! – с чувством пробасила Елена Оттобальдовна. – Немедленно начну читать.
***
Она удалилась в другую комнату, а Чулков подвёл Веронику и Анатолия к окну возле открытой двери на балкон:
– Встанем здесь: отсюда всё видно, и мы никому не помешаем… Сидящий на ковре человек, одетый, как ассирийский царь, просит, чтобы его и называли Ассархадоном; на самом деле, это Николай Бердяев, глубочайший философ, который проводит тут обсуждение коренных вопросов богословия, философии и эстетики, – а чтобы не быть занудой, он, помимо одеяния Ассархадона, привязал колокольчик к ноге и им подаёт сигналы к выступлениям.
Чуть поодаль от него – тот кто похож на Дон Кихота и одет как Дон Кихот – Всеволод Мейерхольд; вы его, конечно, знаете: он блистал в Художественном театре у Станиславского. Мейерхольд – гениальный артист, Москва валом валила на спектакли с его участием, но он ушёл от Станиславского, чтобы самому ставить пьесы. Говорят, придумал новую технику актёрской игры, но она пока не признана; поставил здесь, в Петербурге «Балаганчик» Александра Блока – полный провал, но такая уж участь всех новаторов в искусстве.
– Мейерхольд? – переспросил Анатолий. – Но он же начал репетиции в Москве у Корша, неужели бросил их? Одна знакомая мне актриса очень надеялась на него.
– Исидора, наверное? – недовольно сказала Вероника. – Что-то она у тебя с языка не сходит…
– Вальяжный холёный господин рядом с Мейерхольдом – Дмитрий Мережковский, философ и литератор, очень талантливый, но в Петербурге больше известный благодаря своей жене Зинаиде Гиппиус, – продолжал Чулков. – Она командует не только мужем, но и значительной частью петербургского литературного сообщества. О, её надо видеть! Высокая, стройная блондинка с длинными золотистыми волосами и изумрудными глазами русалки. Имеет пристрастие к мужской одежде, мужским псевдонимам, мужскому «я» в поэзии и курит папиросы. Стихи свои читает с бравадой, – они у неё в чём-то преступные, но красивые… Жаль, что её сегодня нет, впрочем, она любит шокировать незнакомцев резким и грубым обращением.
– Так может и хорошо, что её нет, – сказал Анатолий.
– Человек с растрёпанной бородкой, который с грустным видом сидит у стола, это хозяин квартиры Вячеслав Иванов, – продолжил Чулков. – Грустный он от того, что пропала его наставница в оккультизме – Анна Минцлова. Не слыхали о ней? Таинственнейшая женщина! Она проникла в сокровенные секреты мироздания, отлично разбирается в астрологии и научила Иванова составлять гороскопы. Однако недавно исчезла неизвестно куда, никому ничего не сказав: возможно, переместилась в другое измерение. Иванов до сих пор в себя прийти не может…
Красивый молодой человек в костюме Пьеро, рядом с Ивановым, – это Сергей Городецкий, поэт. Он ученик Иванова и Лидии, однако, – Чулков понизил голос, – ходят слухи, что Ивановых и Городецкого связывают не только отношения ученика и учителей. Во всяком случае, когда здесь появился другой красивый поэт, Николай Гумилёв, Городецкий жутко возревновал его, за глаза обозвал отбросом декадентства, пошлым и бездарным и устроил сцену Иванову – я сам был свидетелем. Вслед за этим, наш хозяин при всех разгромил поэму Гумилёва «Блудный сын», – настолько грубо и резко, что Гумилёв больше не появляется в «башне». Он сейчас основал новое объединение – «Цех поэтов», в противовес Иванову. В этом цеху провозгласили новейшее направление в поэзии – акмеизм; мне, кстати, оно нравится…
Дама с чересчур открытым декольте, которая сидит с другой стороны от Иванова, это художница Маргарита Сабашникова, жена Максимилиана Волошина и, стало быть, сноха моей последовательницы Елены Оттобальдовны. У них вся семья придерживается принципов свободной любви, поэтому Маргарита, влюбившись в Иванова, не стала скрывать это от его жены и своего мужа. Елена Оттобальдовна рассказывала мне, со слов Маргариты, что та прямо сообщила Лидии о своём влечении к Иванову, а Лидия, тоже женщина передовых взглядов, ответила ей вроде следующего: «Замечательно! Ты теперь вошла в нашу жизнь и принадлежишь нам. Если ты уйдешь, между нами навсегда останется что-то мёртвое. Мы оба не можем потерять тебя». Так что ныне у них даже не треугольник любовный, а пятиугольник: Иванов, Лидия, Городецкий, Сабашникова и Волошин.
Я считаю, это хороший пример любовных отношений, лишённых ханжеской морали, основанных на подлинном влечении мужского и женского начала. Уверен, что в будущем будут существовать только такие отношения полов.
– И я в этом уверена! – воскликнула Вероника.
– А я сомневаюсь, – с усмешкой возразил Анатолий.
– Как всегда! Откуда такое неприятие мощных жизненных потоков?!.. – запальчиво сказала Вероника.
– Тихо! – прошептал Чулков. – Видите, Ассархадон зазвонил в свой колокольчик на ноге? Сейчас начнётся что-то интересное.
***
– Внимайте! Внимайте! – возгласил Ассархадон, продолжая звонить в колокольчик. – Я – царь царей, повелитель Вселенной, неба и земли и всех тварей сущих, призываю вас к освобождению и преодолению! Выйдете из пучины обыденности, пошлости, зла, насилия, – только так вы обретёте свободу! Дерзайте и творите, ибо творческий акт направлен на новое бытие, новое небо и новую жизнь!
– Слава великому царю, повелителю Вселенной! – раздались дружные крики. – Да пребудет с нами его мудрость, да исполнятся его предначертания!
– О, вы, испытавшие творческий экстаз, выйдите вперёд! Явите нам плоды своего вдохновения, дабы мы насладились ими! – Ассархадон перестал звонить и широко повёл рукой.
Один из гостей, молодой, загорелый, прошёл на балкон, взобрался на ограждение и монотонным трагическим голосом стал читать:
По вечерам над ресторанами
Горячий воздух дик и глух,
И правит окриками пьяными
Весенний и тлетворный дух.
– Кто это? – спросила Вероника. – Я его где-то видела.
– Ну, ты настоящая ценительница искусства! – с иронией ответил Анатолий. – Даже я его узнал – это Блок.
– Верно, – кивнул Чулков. – Он здесь часто бывает и каждый раз производит фурор.
– Дайте же послушать, – с досадой сказала Вероника. – Чудесные стихи!
…Девичий стан, шелками схваченный,
В туманном движется окне.
И медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.
– читал Блок, а Чулков, не выдержав, зашептал:
– Он женат на дочери Менделеева, но жизнь у них не ладится: говорят, у неё роман с Андреем Белым...
– Перестаньте, вы мешаете слушать! – снова сказала Вероника. – Мне интереснее стихи, чем его личная жизнь.
…И странной близостью закованный,
Смотрю за тёмную вуаль,
И вижу берег очарованный
И очарованную даль,
– читал Блок.
– К Иванову он явился совершенно разбитый, с душой, разорванной в клочья, – не унимался Чулков. – Иванов его собрал по кускам и специально для Блока создал так называемую «Академию», где кроме них ещё Брюсов и Анненский…
– Вы можете замолчать?! – зашипела Вероника. – Из-за вас я пропустила половину стихотворения.
– Когда она сердится, с ней лучше не связываться, – сказал Анатолий.
В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине,
– окончил чтение Блок, и тут же, в белой петербургской ночи послышалось пение соловьев из Таврического сада.
– Ура королю поэтов! – закричали в комнате. – Ура лучшему русскому символисту!
Несколько человек бросились к Блоку, подхватили на руки, внесли в комнату и принялись качать.
– Сейчас Брюсов не выдержит и тоже прочтёт что-нибудь, – сказал Чулков. – Они друзья-соперники.
[justify]В самом деле, сидевший на ковре, завёрнутый в пёстрые лоскуты ткани